Не дружи со мной

Впереди показалось синее море. Буравчик несся, как ветер, по серпантину, огибающему белые скалы…

– Ну что ты сырость раньше времени развела? – попытался успокоить меня Долгих.
– Я так люблю жи-и-изнь, – протянула я сквозь слезы, – родителей люблю-ю-ю… маму-у-у, папу-у-у… Мне страшно-о-о…
Долгих принял сидячее положение, а затем, елозя «пятой точкой» по полу, подполз ближе ко мне. Ободряюще подтолкнул плечом:
– Все будет хорошо!
– Ага, как же-е-е…
– Сейчас они поймут, что мы ни при чем, и отпустят.
– Закопа-а-а-ют!
– Полин, ты меня слышишь?
– Как соба-а-ак…

И сколько бы Долгих по пути к дому Полины не убеждал себя, что происходящее просто какое-то минутное помешательство, но отрицать взыгравшую ревность он уже не мог. Когда Паша увидел в клубе Полю рядом с Буравиным, в груди его тотчас же поселилась разъедающая тоска

– Ковалева, ты что делаешь?
– Кусаюсь! – ответила я, шмыгнув носом. – Ты жив?
– Нет, умер

Сделала пару шагов и, обо что-то запнувшись, едва не свалилась на землю

Паше нравилось в Полине все. Нежность к этой девушке переполняла его. Поля должна узнать об этих чувствах

– Долгих, я тебя убью! – причитала я.
– Ковалева, а я тебя люблю

Вообще-то есть один способ заставить тебя замолчать, – проговорил Паша, переводя взгляд на мои губы, – жаль, что мы дружим.

— Это Степаныч!

— Какой еще на фиг Степаныч?

— Он тут «Урал» ставит!

— Прелесть! Очень за него рад! — откликнулся Пашка, поднимая назад водительское кресло. — А мы с тобой едем в больницу.

— Ставить укол от бешенства? — ужаснулась я.

— Похоже на то, — кивнул Пашка. — У тебя определенно что-то с головой!

Опять постель за собой не убрала? А вот у Шацких Ульяна наркотики по пакетикам расфасовывает…