Тьфу-тьфу-тьфу, нечистая сила!

Это последняя из повестей, составляющих первый "малороссийский" сборник автора. Она в некотором смысле связана в расположившейся в конце первой части "Вечеров" - "Пропавшей грамоте", обе эти истории рассказаны дьячком Фомой Григорьевичем, и в обоих случаях героем приключений выступает дед рассказчика, в "Пропавшей грамоте" он еще молодой казак, а в "Заколдованном месте" уже старый дед, обретающий имя - Максим.

Здесь, как и в остальных мистических повестях сборника, мы встречаемся с народной мистикой, с нечистой силой, с искрометным юмором, сдобренным колоритными выражениями. Есть здесь и традиционная для романтического мистицизма тема поиска клада, и вывод, что любое богатство, добытое хитростью или удалью у нечистой силы, неминуемо обернется битыми черепками, или любым другим ни на что не годном мусором. Так случилось и с дедом Максимом.

Но он был человеком, скажем так, - стрессоустойчивым, вспомните, как ухаживал он за своей бахчой, как присматривал за внуками, как радовался гостям-чумакам. Да и перед нечмстью он не струсил, а то, что она его обманула, так и это старик сумел пережить и даже по своему ей отомстить - огородил "заколдованное место" плетнем и стал выбрасывать за него мусор - раз ты мусором меня облагодетельствовал, то вот и тебе того же. С чувством юмора у большинства героев Гоголя всё в порядке, и дед Максим не исключение.

Но особый интерес старая повесть вызывает тем фактом, что в ней Гоголь поднимает тему аномальной зоны. Ведь "заколдованное место" демонстрирует признаки, которые можно найти в знаменитой зоне, описанной Стругацкими в "Пикнике на обочине", здесь наблюдаются пространственные и временные феномены. Конечно, они выглядят не научно, как у братьев-фантастов, а, скорее, сказочно, но все же резкое изменение погоды, пропажа с неба месяца, исчезающие гумно и голубятня, явление разных чудищ и звериных морд - всё это модно назвать чертовщиной, а можно, при желании, и аномалиями.

Правда, причина существования зоны у Стругацких - инопланетный след, а у Гоголя - озорство нечистой силы. Но тут необходимо делать скидку на эпоху, во времена Гоголя научной фантастики еще в принципе не существовало, Эдгар По в далекой Америке еще только сеял первые семена, а вот мистика цвела пышным цветом.

Один из двух готических рассказов Алексея Константиновича, в которых действует французский посланник маркиз д'Юрфе. Оба эти рассказа, кроме рецензируемого это - "Встреча через триста лет" - написаны автором в оригинале на французском языке. При жизни автора "Семья Вурдалака" нигде не публиковалась и была переведена на русский только через 9 лет после его смерти в 1884 году Болеславом Маркевичем, тогда же и опубликована.

Толстой стал одним из первых писателей в мире, поднявших вампирскую тему. До него только британец Полидори выступил с рассказом "Вампир", да у нашего Александра Сергеевича было стихотворение, которое так и называлось "Вурдалак", помните?

Ваня стал; - шагнуть не может. Боже! думает бедняк, Это верно кости гложет Красногубый вурдалак.

Термин "вурдалак", предложенный Пушкиным, является искажением славянского слова "волкодлак", обозначавшего оборотня. Почитатели Стефани Майер будут страшно возмущены, заявив, что вампиры и оборотни - самые страшные враги и им - почитателям - это доподлинно известно. Но не будьте столь требовательны к нашим классикам XIX века, для них таких тонкостей, видимо, просто не существовало, все эти порождения "дремлющего разума, рождающего чудовищ", были для них одним миром мазаны.

Так Пушкин и Алексей Толстой своими произведениями способствовали закреплению слова "вурдалак" в русском языке в качестве синонима "вампира". Изображены вурдалаки у Толстого тоже крайне отвратительными и несимпатичными существами, которые, как им и полагается, должны наводить на читателя ужас и вызывать дрожь и страх.

Тогда еще не настали времена, когда некоторые писательницы с болезненно-извращенной психикой, типа Энн Райс и Стефани Майер, начнут романтизировать "живых мертвецов" и сочинять слезовыжимающие истории об особо выдающихся морально-этических качествах могильных кровососов. У Толстого порождения ада такие, каковыми им и подобает быть - страшные, жадные, пахнущие гнилью и смертью. Хотя тема любви здесь тоже присутствует, главный герой влюбляется в сербскую девушку Зденку когда она еще была человеком, а затем встречает её уже в образе вурдалачки, и надо признать, к его чести, все чувства у него испаряются в одну минуту, и он озабочен только одним - выбраться отсюда и спастись.

Местом действия своего "ужасного" рассказа Толстой выбирает Балканы, которые в его времена и еще долгие годы после считались у писателей Европы лучшим театром для расположения сюжетов, связанных с мистикой и демонологией. Вот только не совсем Алексей Константинович разобрался с транскрипцией сербских имен, и у него вместо сербов получились чехи, но это тонкости, на которые ни читатели старых времен, ни нынешние, особого внимания не обращают.

Рассказ получился довольно динамичным и зрелищным, темп колеблется между спокойным и быстрым, к концу ускоряясь прямо таки до prestissimo, концовка невероятно бурная с большим количеством омерзительных деталей и воплем бывшей возлюбленной "Твоя кровь - моя!"

Как часто делаю, чтобы не спойлерить, сосредоточусь здесь не столько на сюжете рассказа, сколько на проблемах, с которыми пришлось столкнуться в связи с его чтением.

Могут ли допускаться тексты жанра мистической прозы в начальную или среднюю школу? Рекомендоваться для чтения здесь? Такая постановка вопроса в атеистически ориентированном СССР звучала бы скандально. Наверное по этой причине знакомство тогда в школе с ранними "мистическими" произведениями Гоголя, мягко говоря, не приветствовалось. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. И именно поэтому я до сих пор слабо с этими текстами был знаком.

Теперь же моей младшей дочери после четвертого класса в список летнего чтения некоторые такие гоголевские произведения включили, вместе с этим рассказом. Лично у меня в этой связи возникли вопросы, но не с мировоззренческой или идеологической точки зрения. Как это могло бы произойти у "воинствующего атеиста" - в форме возражений, возмущения и т.д. Как я и ожидал, ребенок просто не понял смысла, заложенного в сюжет этого рассказа.

Детям в этом возрасте естественно понятен жанр и тематика сказок. Ситуация с мистической прозой обстоит иначе. В самом по себе этом жанре заложена некоторая недосказанность и неопределенность. Мы различным образом будем к таким текстам относиться, во многом в зависимости от нашей мировоззренческой позиции. Детям это понять непросто. Ведь сама по себе стилистика текстов этого жанра обычно исходит из того, что мы находимся в реальности, понятной нам обыденной среде. Но на этом фоне мы слышим стороннюю историю или мы сами, опосредованно через главного героя произведения сталкиваемся с событиями, обычно не поддающимися рациональному объяснению. По крайней мере, с позиции общепринятого для большинства людей мировоззрения.

И до детей все это доходит с трудом. В том числе и потому, что расходится с неким вектором образования, которое прививается ему в рамках большинства предметов в школе. И даже если мы не склоны воспринимать жанр мистической прозы за что-то реальное, а просто видим здесь лишь художественную игру воображения, погружаться в нее детям на фоне изучения ими в школе преимущественно точных наук несколько непривычно.

Понятно, что этим своим отзывом я проблему не решил. Скорее только обозначил. Немного проговорил.