Influencerka

Когда берешься за перо, никто не предупреждает, что первая книга – самая легкая. Ты молод и самонадеян. Однажды тебе приходит в голову идея, и в тот же день ты начинаешь писать. Получается весьма недурно, поэтому ты с воодушевлением продолжаешь. К концу недели у тебя уже пять тысяч слов, а к концу месяца – все двадцать. Ты показываешь рукопись близким друзьям; они в восторге, и ты пишешь дальше. Когда роман подходит к завершению, ты доволен собой – хотя бы от того, что закончил. Отправляешь рукопись агенту; ей тоже нравится. Ты преисполняешься гордостью за себя и за книгу, несколько дней ходишь, напевая себе под нос. А затем появляется издатель, готовый опубликовать твой роман, и ты становишься писателем – настоящим писателем с настоящей книгой. Наверное, поэтому вторая идет гораздо тяжелее. Просто написать роман – уже не достижение. Иногда тебе нравится твой текст, но ты боишься, что получилось слишком похоже или, наоборот, совсем не похоже на первую книгу. И чем больше времени работаешь над рукописью, тем сильнее давление и выше ожидания читателей (по крайней мере, так тебе кажется).

Вот в чем беда этих женщин – и Лауры, и миллиона моих подписчиц: им кажется, будто они перестали существовать. Их мужья, друзья и родные даже не представляют, каково это – день за днем подтирать рвоту, дерьмо и недоеденное пюре, каждую ночь ломать голову, пытаясь придумать, как привнести в свое существование хоть капельку разнообразия, чтобы не рехнуться от скуки. Что угодно – только бы не ходить на те же самые качели, в тот же самый игровой клуб, пахнущий носками, в то же самое кафе, где не рады ни тебе, ни твоему плаксивому ребенку, потому что вы берете один круассан на двоих и какао, которое неизменно проливаете на пол.

В нашем случае – двойное горе: мы потеряли не только маленькую Эйлсу, но и взрослую женщину, которой она могла стать. Моя внучка никогда не поступит в школу и в университет, не уедет из дома, не заведет мужа и детей. Серебряная цепочка с крестиком, купленная ей на совершеннолетие, так и не будет надета. Младенческие одежки, которые сохранила Грейс, а теперь храню я, напоминание о том, какая она была крохотная, так и останутся в коробке, – вряд ли я кому-то их покажу. Коробка лежит у меня дома на чердаке; когда я умру, ее содержимое, вероятно, удивит того, кто придет выносить ненужные вещи, если он озаботится туда заглянуть.
Когда я встретила Джека в магазине, он выглядел скорее усталым. Я смотрела, как он бродит в детском отделе, что-то ищет на полках. Мне хотелось подойти и предложить помощь. Пожалуй, это нормальная реакция, однако наши отношения с Джеком нельзя назвать нормальными, поэтому я ушла в дальний конец прохода, встала у лотка со вчерашним хлебом и наблюдала, как он берет с полки продукты, читает информацию на упаковке и ставит на место.
Я всегда буду помнить их свадьбу, платье Грейс, торжественные тосты. Никогда не забуду, как они смотрели друг на друга.
Его сыну, маленькому Леону, почти год. Вспоминает ли Джек про Эйлсу? Наверное. Может быть, его до сих пор терзает мысль: как бы ты ни был осторожен, нельзя уберечь своего ребенка от гибели. Стоит подумать, будто у тебя есть все, что только можно пожелать, как злой рок уничтожает то, что ты годами созидал и лелеял. Что сказать человеку, потерявшему ребенка? Что сказать, если этот ребенок – твой внук?
Я взяла молоко и газету и уже направлялась к кассе, когда из соседнего прохода вышел Джек. Я чуть не налетела на него и охнула от неожиданности. Он поднял голову, пробормотал извинения, слегка раздраженно убрал тележку с моего пути и пошел своей дорогой.
Я глядела ему вслед. Джек шел, сгорбившись; его мысли блуждали где-то далеко. Он посмотрел на меня в упор, но не узнал. Неужели я настолько изменилась? А может, Джек не заметил меня по той же причине, по которой мы стараемся не обращать внимания на сломанные, испорченные вещи: отводим глаза от попрошайки на железнодорожной станции, от бормочущего сумасшедшего в автобусе, от женщины, которой не хватает пяти фунтов и шестнадцати пенсов на билет до Лестера. Иногда я представляю, что сама могу стать такой же, как они.
Иногда я могу представить себя какой угодно.

Однажды я его встретила – Джека, мужа Грейс. Я приехала в дом, проверила, все ли в порядке, подстригла лужайку, подровняла живую изгородь, выполола сорняки вокруг знака «Продается», а на обратном пути заехала в супермаркет за молоком и газетой. Судя по всему, Джек закупал продукты на неделю. Одной рукой он толкал нагруженную тележку, в другой держал телефон. Конечно, у него есть ребенок, маленький мальчик, и новая жена – а может, подруга. Их фотографии часто всплывают в «Фейсбуке»: дни рождения, походы в зоопарк… Не стану лгать, мне было неприятно видеть Джека счастливым. «Почему он вечно улыбается? – думала я. – Неужели забыл о погибших жене и дочери?» А потом я вспомнила: это же социальная сеть, здесь нет фотографий плачущих, скорбящих, страдающих от депрессии людей. Горе нефотогенично. Кто станет делать селфи в момент душевной боли, настигшей в автобусе, в лифте, на улице? Кому нужно лишнее напоминание о том, что есть вещи, которыми уже не с кем поделиться, которые вы пережили вместе, но ты остался единственным, кто их помнит?