Вообще-то говоря, Констанс и Рут поладили. Между ними возникла некая «химия».
– Химия или алхимия? – спросила Лакост, и Мирна улыбнулась.

Вы не заметили ничего необычного? Она ни с кем здесь не ссорилась? Никого не обидела?
– Вы подозреваете Рут? – спросила Мирна, и на ее лице промелькнула улыбка.
– Рут я всегда подозреваю.

Эйми проехала мимо, и Констанс услышала из ее уст слово, похожее на «шлак». Или на «злак». Или на…
– Они меня обожают, – сообщила Рут то ли Констанс, то ли Розе. То ли морозному воздуху.
– Они вас боятся, – возразила Констанс.
Рут посмотрела на нее острым оценивающим взглядом:
– Ты все еще здесь? Я думала, ты умерла.

Всю свою взрослую жизнь она прожила в Монреале и уже забыла, каким прекрасным может быть снег. Она привыкла к тому, что снег – это нечто такое, что подлежит уборке. Своего рода мусор с небес.
Но сейчас она видела снег своего детства. Веселый, игривый, яркий и чистый. Чем больше, тем веселее. Не снег – игрушка.

Убийство - катализатор, но корни уходили в какую-нибудь мелочь, невидимую невооружённым глазом, мелочь, которая зрела несколько лет, а то и десятилетий. Обида, тлевшая, пускавшая метастазы, заражавшая хозяина, пока то, что прежде было человеком, не превращалось в ходячую жажду мщения. Покрытую кожей. Внешне похожую на человека. Внешне счастливую.

Но если ты прячешься или убегаешь, не жди ни спокойствия, ни утешения. Утешение прежде всего требовало мужества.

Немножко страха обостряет реакцию, но, если ты его не контролируешь, он переходит в ужас, а ужас - в панику, а паника порождает хаос. А с наступлением хаоса начинается кошмар.

... очень опасно позволять страху брать верх. Страх искажал реальность. Поглощал её. Создавал собственную реальность.

... с чего начинается разложение. Оно происходит не сразу, а постепенно. Легкое колебание - и кожа трескается. В ранке появляется инфекция. Сначала сомневаешься. Затем критикуешь. Затем становишься циничным. Затем перестаёшь доверять.

Больше не будет одиночества

Заведи свою собственную сраную утку, – проворчала Рут и прижала Розу к себе, как живое пуховое одеяло.
Констанс Пино улыбнулась, глядя перед собой. Четыре дня назад ей бы и в голову не пришло обзавестись уткой, но сегодня она по-настоящему завидовала Рут с ее Розой. И не только потому, что утка согревала в холодный декабрьский день.

- Наша жизнь похожа на дом. Кого-то мы пускаем на газон перед домом, кого-то - на крыльцо, кто-то входит в прихожую или в кухню. Добрые друзья допускаются в дом, в гостиную.
- А кому-то позволяют войти в спальню.

Он боялся принять таблетку и боялся не принимать. Он боялся атаковать бункер и боялся убежать. Он боялся умереть и боялся жить. А больше всего он боялся, что все узнают, как ему страшно.

Насколько больше мужества требуется для того, чтобы быть добрым, чем жестоким.

"В окне Гамаш видел сад Эмили и лес за ним, покрытый таким ярким снегом, что он казался скорее голубым, чем белым. Трудно было найти место более идеальное, чтобы спрятаться... Старший инспектор знал, что они в безопасности. Пусть остальной мир пребывал в мире Великой депрессии, их вытащили оттуда... Им дали все, что они могли пожелать. Кроме свободы".

Человек, усталый до такой степени, может одерживать лишь краткосрочные победы.

Она возвращалась домой долгим путем, – сказала Рут. – Так случается с некоторыми. Они вроде бы и потерялись уже. Иногда они даже сворачивают на тупиковую дорогу. Многие сдаются, считают себя потерянными навсегда, но я в это не верю. Некоторые в конце концов возвращаются домой.