Волшебник. Solus Rex

"Будем жить далеко,то на холмах,то у моря,в оранжерейном тепле,где обыкновение дикарской оголённости установиться само собой,совсем одни(без прислуги!),не видаясь и с кем,вдвоём в вечной детской ,что уже окончательно добьёт стыдливость;при этом-постоянное веселье,шалости,утренние поцелуи,возня на общей постели,большая губка,плачущая над четырьмя плечами,прыщущая от смеха между четырёх ног,- и он думал,блаженствуя на внутреннем припёке,о сладком союзе умышленного и случайного,о её эдемских открытиях,о том,сколь естественными и зараз особыми,нашенскими ей будут вблизи казаться смешные приметы разнополых тел-меж тем как дифференциальные изысканнейшие страсти долго останутся для неё лишь азбукой невинных нежностей"

Навстречу бодро взбирался брюнет с эспаньолкой в подштанниках,
за ним извивалась щуплая блудница -- мимо; дальше -- поднимался
призрак в желтых сапогах, дальше -- старик раскорякой, жадный
жандарм -- мимо; и, оставив за собой множество пар ритмических
рук, гибко протянутых в пригласительном всплеске через перила,
-- он, пируэтом, на улицу -- ибо все было кончено, и любым
изворотом, любым содроганием надо тотчас отделаться от
ненужного, досмотренного, глупейшего мира, на последней
странице которого стоял одинокий фонарь с затушеванной у
подножья кошкой. Ощущая босоту /уже/ как провал в другое, он
понесся по пепельной панели, преследуемый топотом вот уже
отстающего сердца, и самым последним к топографии бывшего
обращением было немедленное требование потока, пропасти,
рельсов -- все равно как, -- но тотчас. Когда же завыло
впереди, за горбом боковой улицы, и выросло, одолев подъем,
распирая ночь, уже озаряя спуск двумя овалами желтоватого
света, готовое низринуться -- тогда, как бы танцуя, как бы
вынесенный трепетом танца на середину сцены -- под это
растущее, руплегрохотный ухмышь, краковяк, громовое железо,
мгновенный кинематограф терзаний -- так его, забирай под себя,
рвякай хрупь -- плашмя пришлепнутый лицом я еду -- ты,
коловратное, не растаскивай по кускам, ты, кромсающее, с меня
довольно -- гимнастика молнии, спектрограмма громовых мгновений
-- и пленка жизни лопнула.

Появления девочки, ее дыхание, ноги, волосы, все, что она делала, - чесала ли она голень, оставляя белые черты, бросала ли высоко в воздух черный мячик, касалась ли голым локтем, присаживаясь на скамейку, - отзывалось в нем (на вид поглощенном приятной беседой) невыносимым ощущением кровной, кожной, многососудной соединенности с ней, словно в ней пульсирующим пунктиром продолжалась чудовищная биссектриса, выкачивавшая из его глубины весь сок, или словно эта девочка из него вырастала, каждым беспечным движением дергая и будоража свои живые корни, находящиеся в недрах его естества, так что, когда она внезапно меняла позу или кидалась прочь, это было как рывок, как варварская хватка, как мгновенная потеря равновесия: вдруг едешь в пыли на спине, стукаясь теменем, - к повешению на изворот.

Вожделением ли было то мучительное чувство, с которым он ее поглощал глазами, любуясь ее разгоряченным лицом, собранностью и совершенством всех ее движений (особенно, когда, едва успев оцепенеть, она вновь разбегалась, стремительно сгибая крупные колени), - или это была мука, всегда сопровождающая безнадежную жажду добиться чего-то от красоты, задержать ее, что-то с ней сделать, - все равно что, но только чтобы войти с ней в такое соприкосновение, которое как-нибудь, все равно как, жажду бы утолило?