На путях к термидору. Нравы высшего советского руководства

У Краевского была сильная «рука» в партии, некто Халявский, тоже сапожник по профессии, чрезвычайно гордившийся тем, что заразил сифилисом половину машинисток, работавших в Центральном Комитете партии Украины. Одна из его жертв, талантливая девушка, Аг-несса Солнцева, инструктор женского отдела, сошла с ума. Халявский был застрелен в 1925 году на охоте одной из своих жертв.

После работы в отделе снабжения Краевский короткое время работал в ЧК. Там он отличался таким садизмом, что его вынуждены были убрать, но с повышением, назначив членом коллегии Наркомзема. В этой должности он ознаменовал свою деятельность грандиозной панамой в управлении совхозами, но снова, благодаря Халявскому, отделался только снятием с должности и вскоре был послан в Нью-Йорк членом правления Амторга, а оттуда в Аргентину, представителем южноамериканского отделения Амторга.

Американская коммунистическая партия не сумела мобилизовать вокруг себя широких масс недовольных. В частности, она «прозевала» президентскую кампанию 1925 года, не привлекла к себе негритянские массы, не сумела углубить и направить в революционное русло фермеров.

Американский пролетариат умело заражается мелкобуржуазными стимулами накопления привязывается к своим акциям, собственным домикам, автомобилям. Когда наши американские товарищи указывают на это, они, конечно, правы.

Но они забывают о существовании в Соединенных Штатах огромных кадров недовольных. Чего стоят двенадцать миллионов негров! А два миллиона безработных! А бунтующие фермеры!..

Негры стоят почти совершенно вне нашего влияния, а между тем негритянский вопрос мог бы сыграть такую же роль, как аграрный вопрос в российской революции.

В 1926 году Политбюро вынесло специальную резолюцию по американскому вопросу, признав необходимым усилить работу по восстановлению отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом.

Некоторые члены Политбюро, разделявшие теорию Троцкого о бурном нарастании американо-европейских антагонизмов, лелеяли надежду, что Соединенные Штаты так же попробуют наказать большевизмом Европу, как это проделал в свое время Людендорф по отношению к Антанте.

Поэтому решено было проявить максимальную уступчивость, согласиться на уплату Соединенным Штатам русского долга, полностью возместить американцам за национализированную у них собственность и предложить им на выбор крупнейшие концессии в Советском Союзе.

Возражения некоторых чиновников Наркоминдела, что после проведения в жизнь такого постановления придется также решить вопрос и о претензиях других стран, которые захотят распространения и на них «американских» льгот, вызвали только усмешечки в Политбюро.

Основной тон рассуждений был такой: «Если мы добьемся ценой этих уступок признания нас Амери- кой de jure, тогда нам все остальные страны безразличны. При политическом и экономическом сотрудничестве с Соединенными Штатами это не представляет для нас никакой угрозы».

- Да, вы правы. Я критиковал и критикую действия правительства. Я имею на это право. Я заработал его своею кровью, борьбой за свои идеи. Вы меня знаете хорошо. Я не искал чинов B революции. Я не бегал от опасностей. Но я пошел в революцию не для того, чтобы режим Николая заменить режимом Сталина, вместо живой правящей народной массы поставить жалкую клику тупых лакеев с обер-диктатором во главе. Я не отрицал необходимости диктатуры в момент Гражданской войны, когда надо было железной метлой вымести старый вековой сор из России. Мы сделали это скорей и лучше, чем могли это сделать другие, и в этом наше историческое оправдание, оправдание того мучительного роцесса, через который проходила страна. Теперь надо поставить точку.

Надо решительным образом демократизировать советский строй, ввести подлинную демократию в Советы. Надо отбросить прочь гнилую систему одной партии в стране. Надо развязать производительные силы деревни, вырвать с корнем систему военно-феодальной эксплуатации крестьянства, избавить село от мерзости накладных расходов, монополии внешней торговли.

Надо закрепить землю b длительное пользование за крестьянами, развязать свободу торговли в городе и в деревне, раскрепостить ремесленника и кустаря, раскрепостить мелкую и среднюю промышленность.

Нам нужен термидор. Я говорю это без боязни слов. Я считаю, что каждая революция должна иметь свой термидор. Таковы законы истории.

Те, кто не хочет подчиниться этим законам, совершают тягчайшее преступление перед революцией. Они компрометируют ее цель, они компрометируют ее исторический смысл. Их надо свалить безжалостно в помойную яму истории вместе с сором, который они раньше так успешно выметали.

И мне начинало казаться с неоспоримой ясностью: путем революции может и должен быть путь кратковременного вооруженного восстания, с неизбежным при этом пролитием крови и неизбежными эксцессами толпы. Но путем революции ни в коем случае не может быть метод организованной полицейско-судебной диктатуры, всеобщего сыска, шпионажа и полного подавления на длительный период права человеческой личности. Метод этот ведет лишь к весьма быстрой деморализации тех, кто выставил перед собою какую бы то ни было благородную цель.

Механика борьбы очень быстро оттесняет и затушевывает ее цели и приносит этим целям вред гораздо больший, чем вред, наносимый их прямыми врагами и угнетателями народных масс.

Идею нельзя убить или задавить, но ее легко можно дискредитировать. Это единственный способ уничтожения идеи.

И ОГПУ сделало все возможное и даже невозможное, чтобы дискредитировать ту идею, для защиты которой оно было создано Лениным.

В Китае нас начинают ненавидеть. Сюда приезжал Пауль Шеффер, который рассказывал мне много интересного, как меняются отношения к нам в китайских кругах, и не только в реакционных, но и в передовых. Китайцы не хотят быть кроликами для опытов Бородина и Коминтерна.

Здешний китайский посланник как-то сказал мне, что Китай имел уже советскую систему в IV веке до Рождества Христова и что в результате столетнего советского управления в Китае там вымерло от голода 90% населения.

Посланник добавил при этом, что Россия может, конечно, если она того желает, проделать полностью аналогичный опыт, но что Китай вторичного опыта проделывать не станет...

Ганенко ходил хмурый. Он долго говорил мне о безобразиях, творившихся в Харькове среди правительственных кругов, постоянных скандалах, оргиях, хищениях, взяточничестве.

- Из всего украинского Совнаркома только Чубарь, Шлихтер и Скрыпник ведут себя, как порядочные люди, все остальные...

Вот - заместитель Председателя Совнаркома Сербиченко. В пьяном виде взобрался на колокольню Сретенской церкви в Полтаве и бил в набат ночью несколько часов подряд. Так с тех пор и ходит со званием «звонаря».

Наркомторг Чернов, тоже с пьяных глаз, вообразил, что в гостинице, где он живет, начался пожар, пооткрывал все краны, устроил настоящее наводнение, а потом выскочил на улицу, затащил к себе в номер двух проституток и целый час топил их в ванне. Одна погибла, другая спаслась. Получил за это строгий выговор.

Народный комиссар внутренних дел Николаенко вышел на Екатеринославскую улицу и принялся избивать постовых милиционеров.

Наркомфин Каттель насилует машинисток в своем кабинете.

Наркомзем Моисеенко повесил свою жену на чердаке. Объявили, что покончила самоубийством.

Председатель Украинского ГПУ Балицкий возит ответственных работников в тюрьму к арестованным женщинам и устраивает там «оргии».

И, знаешь, Григорий, часто я думаю: вот десятки лет мы боролись с царизмом. Шли на смерть, на муки. Совершали героические поступки. Делали мерзости. И все это только для того, чтобы одну банду негодяев заменить другой бандой.

Раньше хоть одно утешение было. Думалось: придет своя, рабочая, народная власть и исчезнет с лица земли вся нечисть жизни. А теперь пришла эта власть, да какой ценой...

Миллионы жизней погибли. Море страданий и горя. И ничего не изменилось, разве что анархисты правы: всякая власть мерзость. Человек уж так устроен, что, получив власть над другими людьми, он ее использует прежде всего для самого себя.

Я так часто вспоминаю старое дореволюционное время, когда приходилось бомбы возить для нашей боевой организации, и жалею, что не оставил себе с десяток бомб про запас. Пригодились бы теперь...

Украинское ГПУ, получившее приказ во что бы то ни стало обезвредить Тютюнника, которого они считали, и не без основания, одним из опаснейших врагов, придумало следующую комбинацию.

Агенты напали на след небольшой тайной украинской повстанческой организации, называвшейся «Верховна вийскова рада».

Вместо того чтобы арестовать членов этой организации, агенты проникли в ее состав, заполнили все ее органы и фактически захватили организацию в свои руки.

Затем они послали одного из руководителей этой организации с поручением связаться с Тютюнником для контакта в работе и пригласить его на Украину для тайного объезда организации. Тютюнник послал сначала одного из своих помощников. Тот сообщил Тютюннику по возвращении, что организация очень серьезная и что ей можно вполне доверять.

Однако руководители организации требовали настойчиво личного приезда Тютюнника для непосредственных указаний. Тютюнник колебался сначала, но затем решился.

Он перешел советскую границу в условленном пункте. Не успев сделать несколько шагов, Тютюнник был схвачен, причем ему сразу же заткнули рот, чтобы крик его не был слышен на польской территории, и отвезен в Киев, а затем в Харьковское ГПУ.

После этого началась борьба между Харьковом и Киевом по вопросу о судьбе Тютюнника Дзержинский категорически настаивал на его расстреле.

Харьков же (это был период расцвета «украинизации») считал, что Тютюнника можно «приручить» и использовать.

Закончились тем, что Тютюнник заявил о своем полном раскаянии, о желании работать с украинской советской властью о разделении им основных принципов работы коммунистов на Украине.

После длительной дискуссии вопрос был решен положительно. Тютюннику сперва все не доверяли. Он же жил несколько месяцев под постоянным наблюдением.

Затем ему предоставили ответственную должность помощника начальника и преподавателя школы красных офицеров, поручив ему читать курс «Стратегия и тактика гражданской войны».

Я помню, как я встретил его на улице в Харькове в 1925 году и спросил, что он делает. Он ответил с иронической усмешкой: «Викладаю лекції по бандітізму».

Однако уже с 1928 года его настроение стало резко ухудшаться. Новая политика Сталина, заостренная специально против крестьянства, не могла не отразиться и на Украине. Она проявилась в первую очередь в полной отмене даже той куцей автономии, которая еще существовала.

Тютюнник начал заражаться оппозиционными настроениями и весной 1929 года в одном частном разговоре сказал, что при такой политике советская власть на Украине неминуемо падет и будет заменена фашизмом.

Об этом разговоре сообщили в ОГПУ. Тютюнника немедленно арестовали, отправили в Москву и там тайно расстреляли по личному приказу Менжинского.