О смерти не хочется думать. Смерть хочется игнорировать. Как будто ее нет. В крайнем случае хочется над ней насмехаться - "умирает старый еврей" и всё такое. Смеяться, когда ни ты, ни твои родичи еще не подошли к краю. А если уже одной ногой там? Если время неумолимо тикает, туннель призывно распахнул свою пасть и врубил прожектора. Закрыть глаза? Сказать, я подумаю об этом завтра? Всегда кажется, что время еще есть. Я обязательно навещу, я привезу внуков, посидим, потрындим, вспомним. Я буду звонить как минимум раз в неделю, чтобы они чувствовали, что не одни, что их любят и помнят. И вот уже поздно....

Умирает старый еврей... Мало ли на свете евреев и стариков. Какое нам до него дело? Кто он? Обычный 86-летний дед с букетом болячек: глухотой, слепотой, параличом, вываливающейся изо рта пищей, дрожащими руками. "Ну что вы хотите? Возраст..." - подзуживают эскулапы. - "Лучше уже не будет. Пришла пора. Тихо-мирно слепнуть, глохнуть и рассыпаться." Оставить старика в покое? Оставить наедине со своей болью и немощью. Закрыть глаза. Зачем лишний раз напоминать себе, что у всех, в том числе самых дорогих и близких, будет конец? Зачастую неприглядный конец, с дряхлостью, недержаниями, слабоумием. Больно об этом думать, больно это представлять, больно об этом слушать и читать. Когда я была маленькой, мне казалось, что когда стукнет сороковник, я буду ощущать себя совсем по-другому, эдакой взрослой, серьёзной тёткой, а когда стану старушенцией, то вообще превращусь в другого человека. Ничего подобного. Что в пять, что в сорок - ощущения от себя одинаковые, и чем старше становишься, тем больше понимаешь, что физиологическая слабость не меняет самость. Какой была по натуре моя бабушка в пятьдесят, такой и осталась под девяносто. И я с удивлением обнаруживаю, что несмотря на слепоту и невозможность передвигаться, она по-прежнему остается кипучей деятельной натурой и ядром нашего клана. Я благодарна богам за то, что, утратив физические силы, она не потеряла себя.

Старики всегда вспоминают молодость. Вот и Герман, отец Филипа Рота, тысячи раз мысленно возвращается к улочкам, где бегали еще здоровые ноги. Он в мельчайших деталях способен воскресить картинку. И может утомительно в который раз выслушивать, где был домик зеленщика, где жили соседи-други-недруги, но не эти ли воспоминания не дают развалится личности. Память дарует возможность поместить себя в родную привычную картинку, где я-физическое снова сливается с я-психологическим. Меня очень тронуло, что сын это понимает и разделяет. Вместе со стариком они забираются в машину времени и...

Умирает старый еврей. Собралась вокруг вся семья... Когда умирал мой отец, он был один, он был еще не стар, он не собирался умирать, но, видимо, что-то почувствовал и ушёл, чтобы остаться наедине с собой, ушёл в свою берлогу. Его нашли на третий день. Когда умирал мой дед, вокруг собралась вся семья. До последнего бились, до последнего были вместе. Как правильно? Как легче? Нет на это ответа. Я понимаю желание отца уйти вместе со своей болью в экзистенциальное одиночество. И я счастлива, что есть люди, которые не дают остаться в битве с болью один на один. Книга, вопреки всему, пропитана не смертью. Главное действующее лицо здесь - любовь. Любовь дитя и родителя, мужа и жены. Однако без малейшего намёка на сентиментализм и вечно модного слёзонагнетания. Легко успокаивать себя мыслями, что если одряхлело тело, значит одряхлели и чувства. Старик ничего уже не соображает, превращается в бесчувственный эгоистический чурбан, потому скверно относится к близким и обвиняет во всех смертных грехах. Легко обижаться на проявления немощи, быть скверным в ответ, успокаивая совесть - "маразматику уже всё равно". Но любовь на то и любовь, чтобы видеть как за грубостью скрывается нежность. Герман - счастливый человек, его любят и он любит. И пусть нередко бывает излишне крут и прямолинеен, в бесчуственности его не упрекнёшь. Более того, при всех своих болячках он до упора держит клещами свой внутренний стержень, и призывает к этому товарищей по несчастью.

Старость, немощь, онкология. Благодатные темы для спекулирования. Достаточно услышать магическое "опухоль в мозге" и становится ясно, что будешь захлёбываться слёзами и соплями. А уж когда главное действующее лицо - умирающий старичок, любимый отец, и всё было взаправду, то лучше вообще не браться, стрессов/болячек и так по жизни хватает. Неудивительно, что у "живого классика американской литературы" подлинная история находится в аутсайдерах по количеству читателей. Морально я была готова к слезам, да и вызываются они у меня проще простого. Однако платки не потребовались. От слов щемило сердце, но трогательная и в то же время скупая на внешнюю эмоциональность сыновья любовь собирала эмоции в кулак, и ты понимал, что не надо раскисать здоровым, иначе они превратятся в еще один источник боли для без того ослабленного отца. Я долго думала, зачем Рот с неприглядным натурализмом описал, как обделался отец. Что это? Дань мейнстриму? Завлекает читателя экскрементами? Не тот случай. Подобный цинизм не дал бы соткать лучший погребальный саван. Именно этот эпизод со всей своей жесткой прямотой показал, что тяжко, когда ты болен, но вдвойне тяжелее видеть, как твоя немощь доставляет боль близким. Как бесконечно стыдно, что на глазах детей из опоры ты превращаешься в измазанную дерьмом развалину.

Умирает старый еврей. Чуть не умер сын старого еврея наперёд отца своего. Все мы умрём. Был человек - и нет человека. В память о нем может остаться горсть пепла или целая книга, но по наследству через всю историю человечества передается "Memento mori".

"По наследству. Подлинная история" - одна из лучших и самых необычных книг Филипа Рота.

Ф. Рот видит, как его отец (ему 86 лет), человек незаурядного мужества и обаяния, борется с опухолью мозга, которая все же убьет его.  Мы избегаем думать и говорить о смерти, а если уже и говорить, а если уж и думать, то как о чем-то грозном и неведомом. Тогда еще можно. Но реальные подробности умирания от опухоли вызывают брезгливость. Я понимаю, чего хотел автор. Его отец умер, но остался жить на страницах книги. Его отец умер, но читатели узнают о том, что существовал некий Герман Рот, который мужественно боролся за жизнь всю свою жизнь, до болезни и во время болезни, до самого конца.

Повесть о том, как умирает отец автора. Подлинная история. Читать неприятно. Все эти физиологические подробности... Мы избегаем думать и говорить о смерти, а если уже и говорить, а если уж и думать, то как о чем-то грозном и неведомом. Тогда еще можно. Но реальные подробности умирания от опухоли вызывают брезгливость. Я понимаю, чего хотел автор. Его отец умер, но остался жить на страницах книги. Его отец умер, но читатели узнают о том, что существовал некий Герман Рот, который мужественно боролся за жизнь всю свою жизнь, до болезни и во время болезни, до самого конца.

"Меня разбудил собственный крик. На мертвом лице отца, притом что его закрывал саван, я различил недовольство: я не так снарядил его в вечность. Поутру мне стало ясно, что он имел в виду эту книгу: ничего не поделаешь, професия у меня беспардонная, и я писал ее все время, пока он болел и умирал. Сон оповестил меня, что если не в книгах и не в жизни, так хотя бы в снах, я навек останусь его сынишкой и даже думать буду, как его сынишка, и он точно так же останется жить в них не только моим отцом, но и классическим отцом, судьей всех моих дел. Ничего нельзя забыть."

прочесть можно здесь