Филэллин

«Это был жестокий развратный город, вместилище всех пороков, и при всем том – обитель богов. Они жили в нем на границе красоты и страха смерти, где всегда селятся боги, и ушли из него вместе с Птолемеями. Плутарх рассказывает, что в ночь перед смертью Клеопатры, накануне того дня, когда легионы Октавиана Августа вступили в Александрию, горожан разбудили звуки дивной музыки. Люди бросились к окнам и никого не увидели; улицы были темны, пустынны, а музыка продолжала звучать. Невидимый оркестр, минуя квартал за кварталом, медленно шел по затихшему городу. Это Дионис со свитой последним из эллинских богов покидал Александрию, наутро обреченную стать добычей Рима. Скрытые от человеческих глаз нимфы, сатиры, вакханки прошли по ней, прощаясь; музыка смолкла в районе гавани. Я представляю, как люди отходят от окон, зевают, справляют нужду, растапливают очаги или ложатся досыпать, еще не понимая смысла случившегося, и у меня сжимается сердце. Нет ничего печальнее этой уходящей во тьму, сливающей с плеском волн и криками чаек ночной музыки мира, которому завтра предстоит исчезнуть навеки. Не дай Бог, однажды ночью наши дети или внуки услышат такую музыку где-нибудь в Миллионной или на Гороховой, подойдут к окнам и не увидят музыкантов».

«Все кончено, бедные мертвы, богатые откупились или бежали. Вчерашние убийцы и насильники не то сбросили маски, не то их надели и вновь стали обыкновенными людьми, какими были неделю назад, когда я покупал у них лепешки, гладил по головкам их детей. Город тих и пуст, как наутро после большого праздника. Сонные солдаты у въезда в порт не обращают на нас внимания: еврейское платье служит нам пропуском. Сыны Израилевы – верные подданные султана. В расчете на новые привилегии они протащили по улицам тело повешенного на соборных вратах патриарха Григория и бросили его в море. Истребление конкурентов и гонителей – праздник для них.
Нанятая лодка отвозит меня к стоящему на рейде французскому судну. Дует ласковые бриз, солнце встает над сверкающей гладью залива. Когда весла выходят из воды, брызги жемчугами срываются с лопастей. В садах по берегам гранаты и померанцы стоят в полном цвету, и впервые за эту неделю я начинаю бесслезно плакать – оттого, что сады благоухают, мир прекрасен, Бог не наслал на этот город грозу и бурю, не счел нужным показать, что все видит, все слышит и никто не уйдет от Его карающей десницы».

Нигде в мире бюрократия не была столь изощренной, как в государстве Птолемеев. Весь строй жизни огромной страны, включая сроки посевных работ и пропорцию ячменя и пшеницы на крестьянских полях, определялся в столице. Хозяйство пришло бы в полный упадок, если бы не продажность чиновников, стоявших между народом и троном. Благодаря их корыстолюбию торговля всё же шла, земля плодоносила, коровы и овцы давали приплод. Птолемеи укреплялись в мысли, что, если продолжать в том же духе, дела пойдут еще лучше, в итоге следовал новый поток правительственных предписаний. Соблюсти их все было выше человеческих сил, а поскольку источником законов был обожествленный царь, и неповиновение приравнивалось к святотатству, Египет превратился в страну грешников. Чувство вины порождало, с одной стороны, апатию, а с другой – напряженное ожидание какой-то вселенской катастрофы, после которой то немногое, что в ней уцелеет, устроится на основах столь же справедливых, сколь и туманных.