Алые паруса

Море и любовь не любят педантов.

Виолончель это моя Кармен, а скрипка... Ассоль.
В скрипке и виолончеле всегда отдыхают феи.

Настроение было неслужебное, сбитое — под знаком любви.

Мне, собственно, не надо было спрашивать твое имя. Хорошо, что оно так странно, так однотонно, музыкально, как свист стрелы или шум морской раковины: что бы я стал делать, называйся ты одним из тех благозвучных, но нестерпимо привычных имен, которые чужды Прекрасной Неизвестности?

Среди уродливых отражений жизненного закона и его тяжбы с духом моим я искал, сам долго не подозревая того, - внезапное отчетливое создание: рисунок или венок событий, естественно свитых и столь же неуязвимых подозрительному взгляду духовной ревности, как четыре наиболее глубоко поразившие нас строчки любимого стихотворения. Таких строчек всегда - только четыре.

Казалось, открылось ее второе лицо — то истинное лицо человека, о котором обычно говорят только глаза.

Так, - случайно, как говорят люди, умеющие читать и писать, - Грэй и Ассоль нашли друг друга утром летнего дня, полного неизбежности.

поступил внушительно непонятно и этим поставил себя выше других, словом- сделал то, чего не прощают.

Да, человека не понимают.
-Кто не понимает?
-Все. И он сам не понимает себя.

Глубокая непобедимая вера, ликуя, пенилась и шумела в ней. Она разбрасывала ее взглядом за горизонт, откуда легким шумом береговой волны возвращалась она обратно, гордая чистотой полета.

Я знаю, у всех мечты… Иначе нельзя.

Лицо дня приобретает определенное выражение, но Грэй сегодня тщетно вглядывался в это лицо. В его смутных чертах светилось одно из тех чувств, каких много, но которым не дано имени. Как их ни называть, они останутся навсегда вне слов и даже понятий, подобные внушению аромата.

Пью за ожидание смерти, называемое жизнью!
(Синий каскад Теллури)

<...> благодаря ей я понял одну истину. Она в том, чтобы делать так называемые чудеса своими руками.

Так, - <...>. - Грэй и Ассоль нашли друг друга утром летнего дня, полного неизбежности.

Поэтому только в хорошие дни, утром, когда окружающая дорогу чаща полна солнечным ливнем, цветами и тишиной, так что впечатлительности Ассоль не грозили фантомы воображения, Лонгрен отпускал её в город.

Но вы, как и большинство, слушаете голоса всех нехитрых истин сквозь толстое стекло жизни; они кричат, но, вы не услышите.