Сны поездов

Грэйньер прожил больше восьмидесяти лет, захватил 1960-е. Было время, когда он ездил далеко на запад, находился в паре десятков миля от Тихого океана, но так его и не увидел; на востоке он доехал до Либби, города, что в сорока милях вглубь границы штата Монтана. Телесно он знал лишь одну женщину — свою жену Глэдис, — у него был акр земли, две кобылы и повозка. Не разу в жизни он не напивался, не покупал огнестрельного оружия, не разговаривал по телефону. Зато регулярно ездил на поездах, часто — на автомобилях и один раз летал на аэроплане. На протяжении последних десяти лет жизни он смотрел телевизор каждый раз, когда бывал в городе. Он так и не выяснил, кем были его родители, не оставил после себя потомства.

Бывало, установив заряд и повернув подрывной винт, Пиплс не добивался никакого результата. И тогда лес затихал, сгущалось напряжение. Люди, работавшие в полумиле от того места, каким-то образом понимали, что заряд все равно вскоре рванет, и вся работа стопорилась. Пиплс вытряхивал из карманов свои немногочисленные ценности — медные часы, оловянную расческу, серебряную зубочистку, — складывал их на пень и направлялся, не оглядываясь, в темноту туннеля. Когда он возвращался и вновь поворачивал винт, динамит взрывался с присвистом, мужчины устраивали овацию, а из туннеля вырывалось облако; пыль припудривала камни и теплым снегом падала на всех присутствовавших.

Грэйньеру эта работа представлялась не менее значительной, чем возведение пирамид — они меняли внешность горных склонов; они почти не разговаривали, разве только выкрикивали что-нибудь изредка; их бороды слипались и черствели от смолы, их кальсоны намокали от пота, пыль запекалась в складках их шей, под локтями, под коленями; от густого запаха смолы саднило в горле и щипало глаза, этот запах перекрывал даже вонь животных и душок навоза. В конце дня все валились спать — примерно там же, где валили деревья.

"...из его глотки вырвался звук, низкий и ужасающий, заполнивший весь зал, как ветер, пришедший одновременно со всех четырех сторон света; с грохотом поднялся от земли, из-под половиц, перерос в рев, поглотивший слух, выкристаллизовался в голос, забивавший пазухи, проникавший в самый мозг тех, кто его слышал, становясь
все выше, выше, все жутче и прекраснее — первозданный идеал всех подобного рода звуков: туманных горнов и корабельных гудков, одиноких паровозных свистков, оперных арий, и флейтовых мелодий, и волынок с их тягучими скорбными песнями"