Рагнарёк

Но по другую сторону двери был сияюще-черный мир, в котором она так долго жила. Мировой ясень и радужный мост, что казались вечными, а погибли в единый миг. Волк с щетинистым загривком, змея в короне из мясистых отростков, огненный улыбающийся Локи с его сетью, корабль из ногтей мертвецов, Фимбульветр и Суртово пламя. И в конце всего – черная безликая гладь под черным безликим небом.

Никому, даже богам, не дано совершенно и полностью отгородиться от рока. Всегда будет трещинка в доспехах, оброненная нитка, миг рассеянности или усталости.

Девочка понимала: страх – это когда родители беспомощны. То была пробоина в стене, защищавшей ее самое обычное, как казалось ей, детство. Ей снилось то, чего она не знала наяву: родные растеряны, им страшно. Она была девочка думающая и со временем сумела это понять. Она привыкла, что новое знание дарит силу и удовольствие, но от этого открытия ей сделалось больно.

“И христианский рай, и северный казались девочке скучными. Может, потому, что не слишком-то были внятны простым смертным. В церкви дети пели гимн о рае: там было море стеклянное, и святые полагали золотые венцы перед престолом Сидящего. Слова были волшебные: золотой венец, море стеклянное. Но вечность угрожала девочке скукой.”

“Днем тихо светились ясные луга. Ночью в небе гудела смерть.”

Сказки для меня – это истории об историях, дарящие читателю радость узнавания бесконечных вариаций одного и того же сюжета. Суть сказки – если закрыть глаза на обилие жестокости и страшные кары, постигающие злодеев, – в приятной предсказуемости счастливого конца: хорошие герои благоденствуют и радуются потомству, плохие получают по заслугам.

Я выбрала для обсуждения со студентами скандинавский миф о Рагнарёке, потому что, читая и перечитывая в детстве книгу «Асгард и боги», впервые ощутила разницу между мифом и сказкой. Я не верила в нордических богов, более того, Эдды помогли мне понять, что христианство – такой же пояснительный миф, только менее занятный и волнующий.

Позади дома была маленькая плоская лужайка и сарайчик со стиральным корытом. В конце лужайки стояла деревянная пергола-арка, памятная девочке еще с раннего детства. Архетипическая арка, густо увитая архетипическими розами, красными, белыми, конфетно-розовыми. За аркой садик круто сбегал вниз к Преисподнему краю. За время войны розы задичали, раскинулись шипастыми зарослями, как в сказках.

Локи изучал мир, просто потому что хотел знать, как дышат и действуют его части. Он не был ни добр, ни бережен, по крайней мере, в мифах. В народных сказках он был демон огня, в основном благодетельный, согревающий очаги и печи. В Асгарде он был безрассудно дерзок, и плутоватая улыбка не сходила с его лица. Он был как лесной пожар в Асгарде, пожирающий все на своем пути.

Локи жил высоко. Его дом стоял на неприступном утесе над водопадом Франанг. Вода обрушивалась в глубокую заводь и выбегала из нее быстрым ручьем. Дом Локи был прост: всего одна комната и четыре широких двери, распахнутых на все стороны света.

Боги винили Локи за то, что он сделал, – за смертоносную шутку с омелой – и за многое, чего не делал он: за страшные сны Бальдра, за дурную погоду, за вечную мокреть, за обжигающее солнце, за темные дни, за недобрый ветер.

Это был Хёд, другой сын Фригг. Как светел был золотой Бальдр, так Хёд был темнолик. Вторым вышел он из утробы матери, с веками, запечатанными, как у новорожденных котят. Только у Хёда веки так и не открылись. Бальдр был день и свет, а Хёд при нем – ночь и мрак.

Накануне зимнего солнцестояния на лампах и притолоках взрослые подвешивали веточки омелы. Под ними полагалось целоваться, потому что они вечно зеленые и прилипчивые – символ постоянства и неистребимой жизни.

Так уж работают в нас мифы – вещи, существа, истории, населяющие разум. Их нельзя объяснить, и сами они ничего не объясняют.

Девочка знала, что сны, в большинстве, непрочны и тонки, что усилием воли можно сорвать с себя сон, как паутину, свести его до суеты, подсмотренной в дверную щелку, или до пестрой головоломки, на которую глядишь со стороны безо всякого страха. Но есть сны другие, сжимающие сердце нестерпимым ужасом. Сны правдивей яви, липкие, удушающие, полные нескончаемой муки, грозящие сновидцу неотвратимой бедой.

Невозможно было представить, что человек способен обречь человека на такое: коротать дни в ожидании неотвратимого конца.

Ей нравилось думать, что боги плохи и мир плох. Что миф вечен и все герои знают свою судьбу.

Она привыкла, что новое знание дарит силу и удовольствие, но от этого открытия ей сделалось больно.

Богам лишь бы крушить и резать. На что им изучать мир?