Русские. Книга 2. Система

Другой мой приятель, молодой научный работник, философствовавший по поводу националистического пыла, вспоминал, как он лежал в больнице в одной палате с шофером, который в период вторжения в Чехословакию был водителем танка, прошедшего по Праге. У моего приятеля сложилось мнение, что шофер этот был в общем-то славный парень, но в своем патриотизме был так же слеп и жесток, как американские солдаты в Малайзии. Шофер рассказывал научному работнику, как он и его товарищи убивали чехов и словаков за малейшее проявление того, что им казалось сопротивлением. Стоило местному жителю появиться на крыше дома и показаться подозрительным экипажу танка, ”мы наводили на дом пушку и сносили крышу”, — рассказывал шофер. Научный работник, в душе не одобрявший интервенцию, высказал несколько неодобрительных замечаний по поводу бессмысленных убийств, но шофер, охваченный своим квасным патриотизмом, попросту отмел эти замечания. По его словам, он не испытывал никаких угрызений совести: ’’Ведь они же все фашисты”.

Один мой знакомый русский писатель отдыхал в Сочи в августе 1968 г., когда о советском вторжении в Чехословакию советские граждане начали узнавать из передач западных радиостанций. ’’Вокруг меня люди были счастливы тем, что произошло, - вспоминал он. — ’’Наконец-то, - говорили они, — наши войска вошли в Чехословакию. Давно пора было. Теперь надо идти дальше и проделать то же самое в Румынии”. Эти люди были рады, что Россия применила свою силу, к которой они относятся с большим уважением. Им нравится, когда Россия демонстрирует мощь”.

Но преданность вознаграждается, как уверял меня честолюбивый и начинающий приобретать известность партийный журналист, с которым я познакомился в Мурманске. Его лично раздражала серость, ограниченность бюрократов, ставших местными начальниками благодаря партийным связям. ’’Они как были простыми слесарями, так и остались ими, — жаловался он. — И если только они не попадут в скандальную историю, заведя, например, интрижку с дочкой партийного босса, их никогда не понизят в должности. Они могут развалить предприятие, которым руководят, — будь то небольшой заводик или театр, - но тогда ’’слесаря” просто переводят на другую должность — руководителя симфонического оркестра или директора колхозного рынка. Будучи человеком партии, он никогда не получит должность ниже уровня директора. Так работает наша система”.

Тактика русских — не противиться властям, не пытаться изменить систему, но отступить, потерпеть и поискать лазейку или надеяться, что чье-нибудь упущение поможет им найти какой-нибудь выход. Как говорится в шутливой русской туристской песенке: ’’Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет”. Этой чертой сегодняшний ’’новый” советский человек не отличается от своих предков, живших при царях. Мне процитировали одно замечание Ивана Новикова, русского писателя XVIII века: ’’Счастье России — в плохом исполнении плохих законов”. По той же причине русские находят сегодня некоторое утешение в мысли, что их беспечная безалаберность, противопоставляемая немецко-тевтонской дисциплине, смягчит жесткость системы. ’’Слава богу, что мы не немцы, — сказал с чувством Лев Копелев, бородатый русский писатель.— Если бы мы были немцами, это было бы невыносимо”.

— Видите ли, мы поставляем ГДР газ для их промышленности и продаем им его, скажем, за 43 коп., а затем покупаем у них товаров на рубль. Экономически это для нас невыгодно. Но дело тут не в экономике. Это чистая политика. С помощью газа мы держим их в руках. Они нам заявили: ’’Для развития промышленности нам нужны ежегодно вдвое большие поставки газа.” А мы им сказали: ”Мы можем немного увеличить поставки, но не на столько, на сколько вы хотите. Тогда они сказали, что будут получать газ от ваших немцев, хотя ваши немцы тоже уже получают наш газ. Другими словами, наши немцы запугивали нас вашими немцами, но они не могут нас запугать, потому что в наших руках (и тут он начал поворачивать рукой воображаемый вентиль) — краны. Очень полезно иметь краны в своих руках. Сейчас в наших руках краны для обеих Германий. Чем больше они от нас получают, тем крепче мы держим их в наших руках. Так что их угроза для нас — ничто. Мы вообще временно прекратили поставки, и они поняли, что это значит”. Это явно была версия, преподносимая на закрытых партийных собраниях.

”У нас просто нет никакого отождествления человека с его руководителями, с правительством”, — сказала мне за чаем с гренками одна интересная, но озлобленная женщина-лингвист из известной семьи. — У нас отдельный гражданин не отождествляет себя со своим правительством, как вы это делаете в Америке, считая, что правительство как-то ответственно перед вами. У нас оно само по себе, подобно ветру, стене, небу. Это что-то постоянное, неизменное, поэтому отдельный человек молчаливо соглашается с таким положением и даже не мечтает изменить его; исключение составляют очень, очень немногие. В Америке люди стыдятся некоторых действий своего правительства, например, участия во Вьетнамской войне. Здесь люди не испытывают чувства стыда за правительство. Я не стыжусь того, что мое правительство делает в Чехословакии или еще где-нибудь. Я огорчена за наше общество, да и за другие, но за действия правительства стыда я не чувствую никакого, потому что оно полностью отделено от меня. У меня нет никакой связи с ним”.