Живая вещь

Нет двух людей, которые видели бы ирис одинаково.

«Образ вашего стихотворения не поддаётся концептуализации» – эта его фраза сделалась у Алана, Хью Роуза и Фредерики любимой комической присказкой. Им и в голову не приходило, что это не чушь какая-то, а объективная проблема толкования поэтического текста.

Да он хуже волка в овечьей шкуре! Нарядил ягнят волками, а они и не заметили.

Читать и писать – занятия очень личные, мисс Поттер. По крайней мере, в моём понимании.

Мыслить получается не иначе как признавая и преобразуя способы мысли и зрения, усвоенные нами на протяжении жизни. Видя мир, приглядываясь к нему, мы его пересоздаём.

Слова, медленно приобретаемые человеком на его веку, часть совершенно иного восприятия мира, они растут вместе с нами, они определяют и ограничивают, что мы видим и как видим.

Влюбленность – для людей умных, наблюдательных, постоянно думающих – сладчайшая возможность поставить чтото выше рассудка и, пустившись по воле волн, дать чему-то себя захватить, поглотить без остатка.

Вечерами все они, вчетвером, сиживали со своими чашками чая, озарённые светом каминного огня, и темнота не могла к ним подобраться.

Они глядели друг другу в глаза, и себя она там видела отражённо – светочем, верной луной, частью его самого.

Людям не обязательно знать разумом точную отсылку, достаточно чувствовать – тут скрывается нечто необыкновенное.

Боль, словно волна, отступив ненадолго, рассыпавшись тёмной рябью, собралась и снова напрыгнула неумолимо, всей своей тяжестью.

Я вознамерилась было писать этот роман невинно, не прибегая к мыслям других людей и, поелику можно, не прибегая к сравнениям или метафорам. Но подобное предприятие оказалось невыполнимым. Мыслить получается, не иначе как признавая и преобразуя способы мысли и зрения, усвоенные нами на протяжении жизни. Видя мир, приглядываясь к нему, мы его пересоздаём.

Многим людям не ведомо, что горе – очень медленная, изнурительная штука, что со временем оно не изживается, а, напротив, усиливается и терпеть его становится всё труднее и труднее.

Его сила воли умела проницать тень и прогонять грёзы.

Вся его оставшаяся жизнь – жизнь после её смерти. Всё, что было до, сделалось теперь вдруг мучительным, зловеще, неестественно ярким – в той же мере, в какой изначально было естественно ярким, важным или просто счастливым. Воспоминания стали слишком острыми, пронзительными, наподобие света, режущего больные глаза.

Бывают несчастные случаи. Мы в них не виноваты, но нам трудно в это поверить. Нас пугает то, что нам неподвластно.

Он вспомнил... Когда-то приходится вспоминать впервые: память ещё ничего не сгладила, и картинка словно залита таким же резким, безжалостным светом.

Александр вновь потускнел, запрятался в одном из кармашков её души, как старинная, маленькая, но ценная монетка.

Он поднялся и встал у камина, заложив руки за спину, и улыбнулся, глядя на неё сверху вниз. Он имел привычку улыбаться своим мыслям, когда готовился говорить резко. Улыбался он тогда не смущённо, а смело, как человек, который знает, что сейчас метнёт дротик точно в цель.

Человек, много страдавший, подобен затупившемуся ножу.