А. И. Волкова. Воспоминания. Дневник

Наступил поет, и дни потекли своим чередом. В Благовещение 25 марта был день теплый и ясный.Мать послала купить птиц и вышла с нами на крыльцо, чтобы выпустить их. Мы жили в доме Сердобинских во втором этаже, где крыльцо заменялось большой широкой лестницей, с огромною площадкой и большой величины окнами, одно из этих окон мать отворила и, взяв двух птичек, назвала их по имени: одну Александрой, как ее звали, а другую Иваном, как звали отца. «Кто из нас больше проживет?— сказала она.— Смотрите, дети, которая птичка полетит вниз и которая кверху». Птичка с именем отца высоко поднялась кверху, а другая, названная Александрой, бросилась вниз и ударилась о землю. Мать грустно вздохнула и, опустив голову, пошла в комнаты, и мы за ней. Падение птички вниз произвело сильное впечатление на мать и на нас. Мне казалось, что это летит не птичка, а мать. В моем воображении птичка представлялась мне с лицом матери, страдающим умоляющим о помощи. Мне было очень жаль птичку-маму, и я чувствовала, что я заплачу, н я сдерживалась, чтобы не заметили. За столом мать с грустью рассказывала об этом отцу и Александре Ивановне, последняя начала ее успокаивать, но грусть не оставляла ее.

Пасха справлялась в нашем доме с большой торжественностью. В ночь на первый день Святой недели,

после заутрени и обедни, все члены семьи, не исключая и детей, которых будили, если они не ходили в церковь, сходились разговляться в комнатах отца, как старшего в роде. В зале накрывались столь; приготовлялись разного рода кушанья в различных причудливых формах. Приготовления к Светлому празднику начинались с первых дней Страстной недели. Из сливочного масла, например, делали форму барашка, лежащего на тарелке. Рога заменялись восковой свечой, разрезанной пополам и загнутой в виде рогов, глаза делали из корицы, а в рот барашку клали немного зелени, которая висела вниз, изображая траву. Пасхи, куличи бабы делали дома, что составляло событие и особенный предмет для разговоров всей семьи, как женского, так и мужского пола. Каждый старался принять участие в приготовлениях к празднику. С 9 часов вечера в страстную субботу ставили разные  закуски на стол; в средине стола, между двумя большими канделябрами, помещался на громадном блюде большой окорок ветчины, украшенный зеленью и завернутый в белую бумагу. После обедни приносили пасху, куличи, яйца, окрашенные в сандале", и все садились за стол, предварительно перецеловавшись между собою и со всей прислугой. Детям давали немного всего, и нам казалось каждый раз, что дают мало, почему начинались просьбы о прибавлении порции лакомых блюд, но эти просьбы оставались без внимания.

Чистый понедельник С раннего утра прислуга начинала чистку полов, окон и проч. Столы деревянные скреблись ножами, чтобы снять всю нечисть от Масленицы. Вся семья вставала рано и отправлялась к заутрене; потом приходили чай пить, но без сахара, а с медом, первый считался скоромным, взамен хлеба белого, который тоже, по мнению стариков, был скоромный, подавали калачи, сайки, бублики, баранки. Обед и ужин в Течение всего Великого поста состоял из грибов, в соединении с овощами; на первой, четвертой и Страстной неделях масла к столу не полагалось, то есть все кушанья приготовлялись без масла. В числе кушаньев употреблялись моченые грибы всех сортов и родов, которые покупались пудами на первой неделе поста на грибном рынке. Затем на стол ставились картофель тертый, печеный, вареный, горох тертый, редька ломтями, редька тертая; кисели гороховый, клюквенный, неизменная капуста, большими кочанами и рубленая кислая. Горячее заменили грибные щи из сухих грибов, похлебка картофельная, гороховый суп и тому подобные яства, которые в большинстве случаев заготовлялись раз в год громадными количествами и сохранялись в хорошо устроенных погребах и подвалах. Обед в старинные времена назначался в 1 час дня, в 4 часа чай, в 9 часов вечера ужин. Церковная служба на первой, четвертой и Страстной неделях посещалась всеми членами семьи, в особенности мефимоны на первой неделе, преждеосвященные обедни по средам и пятницам и все почти службы на Страстной неделе. Кто говел, тот ходил к заутрене в 7 часов утра, к часам или обеднев 10 часов и в 4 часа к вечерне или к мефимонам. Говельщикам запрещалось пить чай до обедни в среду и пятницу, и все обязаны были подчиняться этому правилу, за исключением детей и младенцев.

В Прощёное воскресенье! вся семья должна была отправляться к вечерне. Затем все собирались К чаю,

по окончании которого к бабушке сходилась вся прислуга и кланялась ей в ноги по очереди и просила прощения за все свои прегрешения вольные и невольные. Единовременно приходили к отцу все рабочие с фабрики, приказчики, фабричные и конторские, и также кланялись в ноги и оставались в комнате, после окончания этих поклонов отец вставал и делал общий поклон головой, с просьбой простить и его. <Фабричные и приказчики хором отвечали: «Бог вас простит!»

Наконец, часам к восьми вечера, незадолго перед ужином, все пасынки, невестки, сыновья и падчерицы

с детьми, последние нарочно для этого приезжали, собирались в гостиной, где сидела бабушка, и поочередно кланялись ей в ноги. Она каждого целовала и говорила: «Бог вас простит, простите и меня!» Такая же процедура устраивалась и между членами семьи: меньшие братья кланялись старшему, жена — мужу, то есть моя мать — моему отцу, мы, дети — отцу с матерью, бабушке, дядям и теткам. Когда прощальный обряд кончался, бабушка приглашала всех в столовую ужинать, и затем все шли спать по своим комнатам, а дочери разъезжались по домам. Обряд предписывал замужним дочерям обязательно являться в этот день для поклона родителям. Дочь приезжала непременно с мужем и с детьми всех возрастов, за исключением грудных младенцев.

Раз на Святой неделе меня одели в шелковое, зеленое с белым, клетчатое платье, а голову завили, но, по

всей вероятности, плохо расчесали, почему волосы растрепались. Мать, увидев меня с растрепанными волосами, послала к няне напомадить голову. Няни в детской не оказалось, и я распорядилась сама. Думая

угодить матери, я взяла помады чуть не всеми пальцами и все это поместила на голову, потом немного

пригладила волосы и явилась к матери. Мать ужаснулась при виде большого количества сала на моей голове и послала снова к няне вытереть голову, но я нашла, что так много сала нельзя вытереть полотенцем, а надо вымыть голову. Поискав воды в детской, я сочла удобным отправиться в комнаты бабушки, а оттуда наверх, где жил дядя Николя. Как раз наверху никого не было и воды в умывальнике, стоявшем в белом тазе, было много. Недолго думая, я встала на стул, налила воды в Таз и намылила голову мылом, но смыть все это я не могла. Сало помады смешалось с мылом, и на голове произошло что-то невообразимое. Видя такую неудачу своего предприятия, я налила таз полнее и, опустившись на колени на стуле, принялась опускать всю голову в таз. С головы полились потоки грязной и жирной воды и потекли по платью. Я схватила полотенце и начала вытирать платье, размазывая грязь по всему костюму. Наступил критический момент моей шалости, и в это время кто-то вошел в комнату и застал меня на месте преступления. Привели в таком виде к матери, которая, рассердившись, велела няне вымыть мне голову надлежащим образом и надеть новое платье, а затем привести к ней. Няня все это исполнила, и мать поставила меня в угол и сказала, что мне на другой день не дадут ни кулича, ни пасхи, что доставило мне большое горе, так как я любила и то и другое.

Я осталась после смерти деда одного года. Вторая жена его, Анна Сергеевна, ее четыре сына, мой отец с матерью и двоими детьми, дядя Семен Петрович жили все вместе в одном доме, по завещанию деда, пять лет.Дом был очень большой; в нем было более 20 комнат.Отец, как женатый человек, имел несколько комнат в своем распоряжении и даже отдельный вход. Помещение, занимаемое отцом, состояло из залы, отделенной от гостиной 4 колоннами, спальни, кабинета, девичьей и детской. Темная комната с одним окном, выходящим на лестницу парадного входа, узкая, длинная, с двумя дверями, — такова была детская, в которой жили брат Петя и я. По стенам стояли две кроватки, а между дверями в углублении спала наша няня, маленькая старушка в белом чепчике. Отдельной кровати для нянине полагалось: каждый вечер она приносила стулья, гладильную доску и все принадлежности для постели; все это устраивалось в известном порядке, и няня ложилась вместе с нами. В углу горела лампадка перед образом. Воздух в комнате был всегда спертый и насыщенный особым спиртом, которым няня натирала свои ноги.

Снег ложится хлопьями на землю. Мокро. В воздух тепло. Двор окутан покровом белым. Длинные дороги и сани снегом занесло. Снег хвостами сметают кучера.

— Завтра свадьба, барышню замуж отдаем,—товарищам хозяйский кучер сказал.

В доме суета. В комнатах сундуки, стулья, диваны покрыты платьями, мехами. Шелк, бархат, кружева. Розовые, голубые ленты тянутся по полу. Брат, невеста, подруги завязывают лентами бельё: кладут по старинному поверью в сундуки рубли и крендели. Все готово.

— В ноги кланяйся отцу, благодари! — шепчет мачеха невесте.

— В ноги, в ноги! — вторит мачехе родня.

— Нет! — невеста со слезами говорит.

— Книг начиталась, гордыня! — отец сурово дочери сказал.

Брань, упреки полились. Плачет невеста. Мачеха злобно на девушку смотрит. Звон колокольчика раздался: приехал жених.