Блокадная этика. Представления о морали в Ленинграде 1941-1942

Ничего ведь и не было у этих людей, кроме горсти пшена и потрепанного платка, в который кутались от мороза. И никакие мортиры не смогли разрушить эту крепость человеческого духа – находился хотя бы один, кто, сам будучи голодным, поднимал упавших и утешал отчаявшихся. Город спасал себя великими и малыми делами – и самоотверженностью сотен людей, искавших сирот, и стаканом воды, переданном беспомощному соседу. Эстафета добра поддерживалась и сильными и слабыми, и родными и незнакомыми людьми – то поощрением, то осуждением, то ненавистью, то благодарностью. Понимали, что легче выжить, не делясь ни с кем – но делились. Знали, что с ними не могут расплатиться – но давали, кто что мог. Голодали – но находили в себе силы покормить и других. Есть нечто непреложное в той цене, которую платили, чтобы продолжал жить другой человек. Это –
жизнь, а большего, чем жизнь, никто отдать не мог.

В том упорстве, с которым боролись за жизнь друзей, есть что-то неброское, пожалуй, и рутинное. Его порой трудно понять, но в нем всегда проявляется высота духа и сила сострадания. Яркий пример этого – дневник Л.А. Ходоркова.
«Позвонил Сашка. Просил помочь. Позвонил, что придти не может, ноги не слушают. Был у него 28/XII, принес поесть. Еще два-три дня – умер бы. Как его спасти… Сашка страшен…
4/1-42…Вечером иду к Сашке. Несу покушать. Темно, иду с трудом. Промок весь.Отдыхал у него час. Не было сил идти на станцию. Кажется, спасу…
7/1-42. На попутной машине завез Сашке каши, хлеба, котлет из конины. Ему лучше.Пытался даже выйти на улицу. Правда безуспешно.
… 10/1-42. Сегодня был у Сашки. Отвез немного поесть. Попал под артиллерийский обстрел. Саша очень плох…
18/1-42. Был у Сашки. Принес ему поесть. Вернулся без сил. Еле дошел.
29/1-42…Сегодня был у Сашки. Завез кушать. Очень плох… 9/II-42. Сегодня уехал Сашка. Не зря делился едой».
Так, без пафоса, скупо и деловито, даже монотонно, описано это чистейшее проявление человеческого милосердия.

Почему? Разве они виноваты в том, что оказались в этом аду? Почему именно им пришлось испить до дна чашу страданий, а другим – нет? Почему их молодость внезапно оборвалась здесь, в неудержимом поиске кусочка хлеба, в поедании плиток столярного клея среди стонов и криков умиравших, среди неубранных трупов, среди крыс и вшей? Такие вопросы, подспудно или явственно, часто звучали в горьких заметках переживших войну ленинградок. Отсюда и ненависть к тем, кто не был похож на блокадников, – и не интересовались, почему это произошло и кто они такие.

Эта книга – о цене, которую заплатили за то, чтобы оставаться человеком в бесчеловечное время. Люди, не покинувшие город, возможно, надеялись, что беда обойдет их стороной. Никто и предположить не мог, что им придется пережить. Когда же они поняли, в какой пропасти оказались, им некуда было идти. Они должны были узнать, какими безмерными могут стать человеческие страдания, жестокость и безразличие. Пришлось увидеть все – своего ребенка, искалеченного после бомбежки, умирающую мать, просившую перед смертью крошку хлеба, но так и не получившую ее. И бесконечную череду других блокадников, призывавших к состраданию и умолявших о помощи. Светлой памяти этих людей, принявших смерть в неимоверных муках, посвящается моя книга.

«Идешь ночью…, слышишь крик: „Мамочка, не умирай, как я останусь одна«…Видишь, лежит женщина, глаза стеклянные, около нее девочка лет 8–9, истощенная, худенькая, тормошит свою мать, умоляет ее не умирать… Столько было таких случаев!» – вспоминал начальник эвакопункта в Кобоне. Е.П. Ленцман надеялась, что мать не умрет, если только не дать ей заснуть: «Когда мама закрывала глаза, я громко кричала, она откроет их, я замолкаю, так было несколько раз. Потом все, ее не стало… Папа думал, что мама жива, и все звал ее: „Таня, Танечка", но мама молчала. Все плакали».

Пришла старая женщина сгорбленная, худая, бледное лицо в глубоких мор-
щинах. Дрожащим голосом просит принять ее на работу»436. На такие места и в такое время
лишние люди не требовались, не выделялись для них и продовольственные «карточки». И
жалко ее было, и помочь было нечем. «Бабушка, у нас сейчас с работой очень тяжело. При-
ходите весной…», – ответил он437. Тогда и выяснилось, что «бабушке» 16 лет. У потрясен-
ного конторщика «слезы на глазах выступили», а девушка, несмотря на начавшийся обстрел,
никуда не уходила – и вновь просила ей помочь. Отец погиб на фронте, мать с сестрой
умерли от голода, жизнь тети оборвалась под бомбами. И «карточки» пропали во время
обстрела, и хотелось есть, и не к кому было идти – оставалось одно: просить. Лишних пай-
ков не имелось, и рабочие руки требовались весной, а не зимой – но спасли ее: «Приняли
мы эту девушку, накормили, чем смогли, выхлопотали ей рабочую карточку»438

Понятие справедливости не сводилось лишь к равному дележу хлеба, к определению очередности дежурств и числа обязанностей. Оно являлось более глубоким, полнее отражающим масштабы трагедии. Не педантичное «уравнивание», а понимание, что нельзя требовать от истощенных людей тех же усилий, которые прилагали другие, не брезгливое разделение ленинградцев на тех, кто сопротивляется, и тех, кто утратил стойкость, а помощь самым слабым, не назидание раздавленным свинцовой тяжестью блокады, а сочувствие им

Не этими обидами, однако, примечателен опыт совместного выживания в годы блокады. Блокадная «бухгалтерия» помощи имела особый счет. Он определялся не тем, много или мало дал человек, а тем, отдавал ли он последнее. Последним мог быть кусок хлеба, делясь которым, нельзя было не обречь себя на страдания. Последним мог быть шаг тех, кто помогая своим близким, погибал при бомбежках или замерзал, упав от голодного обморока на пустынной улице – и припасенный ими маленький подарок, который едва ли мог кого спасти, приобретал иную, страшную цену.