Черный монах и другие ужасы

Ведь это такое счастье: умереть за любимого человека.

- Вы могли бы умереть за того, кого любите? - спросила Зиночка, смотря на сою полудетскую руку.

• Да, мог бы, решительно ответил Немовецкий, открыто и искренне глядя на неё. - А вы?
• Да, и я, - она задумалась. - Ведь это такое счастье: умереть за любимого человека. Мне очень хотелось бы.

«Несчастный молодой человек! – думал я. – Ты убит роком. Не знаю ни имени, ни рода твоего; но знаю, что ты несчастлив!»

— Поздравьте, я, кажется, сошел с ума, — но пошевелил только губами и горько улыбнулся.

Для него теперь было ясно, что он сумасшедший.

Мне кажется странным, что от утра до ночи я испытываю одну только радость, она наполняет всего меня и заглушает все остальные чувства. Я не знаю, что такое грусть, печаль или скука. Вот я не сплю, у меня бессонница, но мне не скучно. Серьезно говорю: я начинаю недоумевать.

- Но почему? - изумился монах. - Разве радость сверхъестественное чувство? Разве она не должна быть нормальным состоянием человека?

Немовецкий, шатаясь, вскочил, но не успел еще выпрямиться, как снова был сбит с ног ударом в затылок. Тех было двое, а он один, слабый и не привыкший к борьбе, но он долго боролся, царапался ногтями, как дерущаяся женщина, всхлипывал от бессознательного отчаяния и кусался. Когда он совсем ослабел, его подняли и понесли; он упирался, но в голове шумело, он переставал понимать, что с ним делается, и бессильно обвисал в несущих руках.

– Барин, погоди на два слова! – густо, басом сказал высокий и поглядел на товарищей.
Те приподнялись.
Немовецкий шел не оглядываясь.
– Нужно погодить, когда просят, – сказал рыжий. – А то ведь и по шее можно.

Тьма вкрадчиво густела, и туча уже прошла над их головами и спереди точно заглядывала в их побледневшие, опущенные лица. И все чаще вырастали темные фигуры оборванных грязных женщин, словно их выбрасывали на поверхность глубокие, неизвестно зачем выкопанные ямы, и тревожно трепыхались их мокрые подолы. То в одиночку, то по две, по три появлялись они, и голоса их звучали громко и странно-одиноко в замершем воздухе.