Колыбельная белых пираний

...Вы не бежите за временем и наверное потому и чувствуете то, чего не чувствуют другие. Вы способны остановиться и вслушаться. А, значит, вы способны и помочь.

Люди расплачиваются не за свои, а за чужие ошибки. Или просто за ошибки мироустройства. И даже если ты всю жизнь был добросердечным и отзывчивым, все равно в конечном итоге что-нибудь страшное обязательно вылезет из мутной жизненной толщи, со дна нелогичной, жестоко устроенной природы, и сожрет тебя с потрохами.

"Каждая крошечная пустота срочно должна была заполняться чем-то полезным и продуктивным... Ведь жизнь слишком коротка для праздного созерцания. И поэтому нужно было бежать за пользой для себя, бежать без оглядки, самозабвенно. Как саблезубая белка за желудем..."

"...брак изначально присутствует в каждом, даже самом прочном, организме и в любой момент может о себе заявить. Получается, что все мы бракованные куклы...
Только вот где именно, в какой части тела живет этот самый страшный брак, приводящий к окончательной поломке, определить не всегда возможно."

Все оказывается безгранично, несказанно просто

Ведь к каждой нелепой, давно отслужившей вещи было прикреплено нечто глубоко душевное, теплое. Какое-нибудь дорогое сердцу воспоминание.

А еще история про мальчика-пиранью навела Веру на мысль, что внутри нее самой, в ее собственной слепой глубине, возможно, тоже прячется некто. И этот некто однажды попытается выбраться наружу, а ее саму столкнуть в слепую глубину.

Хотелось просто жить и дышать, не тревожась о чем-то страшном, что затаилось где-то очень глубоко, в мутной толще жизни и ждет своего часа, чтобы всплыть.

И Вере, мысленно стоящей в прихожей жизни, всякий раз хочется там и остаться , навсегда запереться в своём уютном несуществовании.

Большинство болезней, с которыми Вере позже пришлось столкнутся по работе, чем-то напоминали пираний. Они не убивали пациентов, а лишь надрывали, надкусывали им плоть, заставляя страдать.

Ведь мгновение - это такая ценность.

Сосновый воздух – живой, смолистый, до краев наполненный солнцем и щебетанием. Брусничный закат, горящий над садоводством. И невесомо белеющий лунный полукруг.
Жизнь текла медленно и казалась густой, тягучей и сладкой, как сгущенка.

Сломать у такого сердце ещё проще, чем зуб. Его сердечное устройство вряд ли сложнее механизма будильника. И до того как этот бедняга начнёт поедать живьём других, его самого уже обглодают изнутри.

А мне вот все кажется, что снежинки, когда падают, проходят глубоко сквозь землю. Там и лежат в подземном ледяном царстве. А наверху только излишки остаются.

К вечеру из дома начинал струиться упоительный запах ужина, заплывал в садовый воздух шелковистыми пряными лентами. Вскоре к нему примешивался терпкий аромат чая с чабрецом.

Крайнее мгновение: еще можно… еще можно… больше нельзя.