Талантливый мистер Рипли

Когда-то он хотел стать актёром, хотя в двадцать лет не имел ни малейшего представления о поджидающих человека на этом пути трудностях, о том, что необходима специальная подготовка, не говоря уже о таланте. Ему казалось, что как раз талант-то у него есть и нужно лишь сыграть продюсеру несколько скетчей для одного актёра — например, про миссис Рузвельт, описывающую в своей колонке день, проведённый в клинике для незамужних матерей, — но первые три отказа лишили его и смелости, и всякой надежды.

Корзина с длинной ручкой была завёрнута в жёлтый целлофан. В ней лежали яблоки, груши, виноград, две плитки шоколада и несколько шкаликов с ликером. Том никогда в жизни не получал в дорогу такой корзины. Раньше он видел их в витринах магазинов. Они стоили огромных денег, и ему было смешно, когда он смотрел на них. Теперь же он почувствовал, как на глаза его наворачиваются слёзы. Том закрыл лицо руками и неожиданно разрыдался.

Том мог бы поговорить о методике преподавания истории, об университетских ограничениях, о том, какая обстановка царит на танцах во время уик-эндов, о политических симпатиях студенчества, о чем угодно. Прошлым летом Том дружил со студентом предпоследнего курса из Принстона, а тот только о Принстоне и говорил. Тому ничего не оставалось, как выкачивать из него все новые и новые сведения. Он словно предвидел, что когда-нибудь ему все это пригодится.

— [...] Я считаю, что Италия — самая прекрасная страна во всей Европе...

… в Венеции нет машин, от этого город казался более человеческим.

Единственное, о чем он жалел, — это то, что он еще не увидел весь мир

Дело не столько в Европе, сколько в том, какие он провел в одиночестве вечера в Венеции и Риме, — вот что заставляет его думать, что он никогда не вернется. Вечера наедине с самим собой, когда просто изучаешь карты или валяешься, перелистывая путеводитель, на диване.

Ему нравилась атмосфера Парижа, о которой он уже слышал, его кривые улочки, серые фасады домов с мансардами, гул автомобильных гудков, обществен­ные писсуары и тумбы с яркой рекламой театральных постановок. Он собирался впитывать в себя эту атмосферу медленно, возможно несколько дней, и только потом пойти в Лувр, подняться на Эйфелеву башню и т. д.

Нельзя доставлять страданием тому, кто тебя любит

Я очень люблю, — поделился Дикки с Томом, когда они ходили по галерее, — сидеть за столиком и смотреть на проходящих мимо людей. После этого и на жизнь смотришь как-то по-другому. Англосаксы совершают большую ошибку, когда сидят за столиком и не обращают внимания на прохожих.

Единственное, о чем он жалел, — это то, что он еще не увидел весь мир. Он хотел увидеть Австралию. И Индию. Он хотел увидеть Японию. А ведь есть еще Южная Америка. Просто познакомиться с искусством этих стран — вот занятие приятное и достойное, ради которого стоит жить, думал он.

Хочешь быть веселым, мрачным, тоскливым, задумчивым — так и веди себя соответственно, вот и все.

У него было похмелье, ужасное состояние, когда, за что ни возьмешься, ничего не можешь довести до конца.

...правда была и в том, что все те, кого он знал, были далеки от него, как далеки будут и все те, кого он узнает в будущем, и в этом он будет убеждаться снова и снова, но, что всего хуже, какое-то время ему будет казаться, будто он знает человека, и будет думать, что у него с этим человеком много общего, тогда как на самом деле так и не узнает его.

Том писал письмо немного навеселе: дело было как раз после обеда, а после обеда они всегда были навеселе — чудесное состояние, которое можно быстро исправить, выпив пару чашечек кофе и прогулявшись, или продлить, выпив еще один бокал вина.

Том понимал, что когда тебя тошнит — это не очень-то культурно.