Цитаты из книги Событие

Буржуазные убеждения и идеалы О. не готовили ее к тому, чтобы перерезать пуповину трехмесячного плода. Сейчас, возможно, она вспоминает этот эпизод как необъяснимое нарушение порядка, аномалию в ее жизни.

...страха уже не было, лишь спокойствие, какое возникает, когда остается только ждать.

С О. я была знакома с первого курса. Мы жили на одном этаже и часто ходили куда-нибудь вместе, но подругой я ее не считала. За глаза, как это часто бывает в женских отношениях, нисколько их не портя, я присоединялась к мнению, что она навязчивая. Я знала, что она любит чужие секреты и разбалтывает их другим: на какое-то время это делало ее скорее интересной, чем навязчивой.

Моя мать принадлежала к довоенному поколению, поколению греха и стыдливости во всем, что касается секса. Я знала, что ее убеждения незыблемы, и моя способность терпеть их могла сравниться разве что с ее способностью убеждать себя в том, что я их разделяю.

Позже я узна́ю, что врач с бульвара де л’Изер прописал мне средство для предотвращения выкидышей (хотя я приходила за средством для возобновления месячных).

Девушки вроде меня портили день врачам. У нас не было ни денег, ни связей – иначе мы бы не приходили к ним наудачу, вслепую. Мы напоминали им о законе, который мог отправить их за решетку и навсегда лишить прав на профессиональную деятельность. Они боялись сказать нам правду – что не собираются рисковать всем ради красивых глаз какой-нибудь девчушки, которая по глупости залетела.

Я не считала, что Жан Т. меня презирает. Просто для него я перешла из категории девушек, про которых не знаешь, согласны ли они переспать, в категорию девушек, которые точно с кем-то переспали. В то время различие между этими категориями было чрезвычайно важным и определяло отношение парней к девушкам, а потому Жан показал себя в первую очередь с практичной стороны. Кроме того, он мог быть уверен, что я, будучи уже беременной, от него не залечу.

Доктор всё же назначил мне уколы, чтобы возобновить месячные, но, казалось, сам не верил, что это поможет. Уже в дверях он ободряюще улыбнулся: «Дети любви всегда самые красивые». Это звучало ужасно.

Я боялась, что мама спросит меня о задержке. Я была уверена, что она каждый месяц проверяет мои трусы, разбирая грязное белье, которое я привозила ей на стирку.

Девушка, сделавшая аборт, и мать-одиночка из бедных районов Руана были в одной лодке. Возможно, ее презирали даже больше, чем меня.

Возможно, мой рассказ вызовет гнев или отвращение; возможно, меня обвинят в дурном вкусе. Но опыт, каким бы он ни был, дает неотъемлемое право его описать.

кровать - это ужасно. в неё стоит ложиться только по ночам

Я окольными путями дала ему понять, что сделала аборт. Возможно, мной руководила классовая ненависть – хотелось бросить вызов этому сынку директора завода, который говорил о рабочих, как о представителях другого мира...

Я вернулась в Руан. Стоял холодный и солнечный февраль. Мир вокруг не был прежним. Лица прохожих, машины, подносы в столовой – казалось, всё, на что я смотрю, переполнено смыслами.

Пришел врач-практикант, который ночью делал мне операцию. Он сидел в глубине палаты и выглядел смущенно. Я подумала, что ему стыдно за то, что он плохо обращался со мной в операционной. Мне стало за него неловко. Но я ошибалась. Стыдно ему было лишь за то, что он обошелся со студенткой филологического факультета, как с работницей текстильного завода или с продавщицей из дешевого магазина «Монопри». Я поняла это в тот же вечер.