Русская зима

И вся книга, по сути, плач, вой. Но – талантливый.

Симпатичная, милая, а главное – она из всех женщин его любила. Вот так, чтоб смотреть на него с открытым ртом, идти за ним хоть куда, и даже после того как женился, надеяться, что будет ему нужна…

И в этом полутемном, пустом зале, под похожие на те, в том ресторане, песни, так захотелось вернуться назад. Отмотать, стереть двадцатник лет. По-другому прожить. С Викой ли, или нет, но по-другому.

– И это меня окончательно перестало устраивать. – Серафима передохнула после такой фразы, мысленно отметив, что большинство режиссеров поморщились бы, прочитав ее в пьесе: так не говорят. И она повторила назло им: – Меня это окончательно перестало устраивать. Давай прощаться. Мне было хорошо с тобой, я надеялась на некое развитие, но теперь устала.

Говорит, что заканчивает роман. Если издадут, получит в лучшем случае тысяч семьдесят. Может, присудят какую-нибудь премию, а скорее всего – нет. По его словам, он лимит на премии исчерпал – много их получил уже.

Иногда просьбы «подбросить деньжат» вызывали у Серафимы досаду, но потом она вспоминала их попытки наладить и устроить жизнь, их журналистскую принципиальность, которая оборачивалась судебными исками, угрозами и вынужденными переездами на новое место, неудачные уходы в бизнес, и понимала, что всё это их тогда, в конце девяностых, в нулевые изранило, и теперь они как надломленные деревья. Вроде зеленеют такие деревья, но почти не растут, не крепнут.

Тянуло поговорить о свадьбе. По крайней мере, Серафиму буквально подмывало. Она хотела такую, чтоб запомнилась на всю жизнь. Конечно, без глупостей и пошлостей в виде заданий, выкупа невесты, но – с размахом. Правда, понимала, сейчас не стоит. Олег, кажется, на мели – его может задеть, что она готова взять расходы на себя. Надо как-нибудь аккуратно его к этому подвести…

Когда подавали документы, паспортистка, пристально глядя на Серафиму, предупредила:

– Но, если что, выписать вы сможете только через суд. Постоянная прописка, это не шутки.

Олег буркнул:

– Я с серьезными намерениями.

– Ну если с серьезными, – смягчилась паспортистка, – ничего не имею против. Приходите во вторник.

Она привыкла к Олегу, почти исчезла сковывающая неловкость предстать перед ним растрепанной, в майке и трусиках. Конечно, не ходила лохудрой, но и не одевалась дома, словно принимала гостя.

Спектакль, как и предполагала Серафима, оказался отличный. В финале некоторые зрительницы, в том числе и Алина, утирали слезы. Для петербургской публики – редкость… После спектакля позвали на поклон, подарили букет. А потом зрители узнали Серафиму в фойе, и минут десять она подписывала программки.

В общем, купили кольца, надели друг другу сразу за дверью магазина. На пальце Олега Серафима заметила вмятинку. Наверняка от прежнего кольца. «Где его снял? В Москве еще? Или после Кунгура?.. Не надо – это всё в прошлом. Всё там. И его, и мое».

Десятого февраля, в день рождения Александра Володина, побывали на кладбище в Комарове. Выпили на могиле по стопочке-другой. Погуляли по дорожкам, находя знакомые фамилии на крестах и обелисках.

Эта стычка не испортила настроения. Наоборот, стало легко, и Сергеев вспомнил, что иногда провоцировал людей на грубость, на ссору. Это в человеческой природе заложено: полаяться. Недаром ведь народ придумал выражение «отвести душу»

У Солженицына роман есть… «В круге первом», и там сцена, где героя арестовывают, и начинается процедура обыска, оформления… Всё так отлажено. Никто не кричит, не нервничает. Такой механизм, и люди как смазанные детальки.

Другие приходы настоящего вдохновения тоже провоцировала какая-нибудь личная беда. В моменты радости и в дни покоя оно что-то к ней не спешило.

И никакая новая жизнь невозможна не потому, что мешает живущий по‑старому окружающий мир, а потому, что у тебя было прошлое. Прошлое накатывает и топит в привычках, комплексах, послевкусии давних удовольствий, в горечи старых несчастий

Хочет спокойно пожить. Не с людьми, а рядом с ними.

"Часто хочется ничего не делать или, по крайней мере, не напрягаться. Но по итогу видишь, что месяцы этого внешнего безделья живешь в постоянном напряжении, обдумываешь, выстраиваешь в голове, стараешься забыть придуманную глупость, но яркую, вроде бы смелую, как новое слово, которая испортит пьесу, а она, эта яркая глупость, не забывается, и лезет, лезет к бумаге…"

Хотелось просто исчезнуть. Без всякого суицида, без боли, без последних минут осознания, что ты сейчас умрешь. Нет, просто исчезнуть. И это тело чтоб тоже исчезло. И память у родных, у знакомых, что она была — тоже.