Саша, привет!

Мы видим, как человек идёт по улице. Улица, кажется, московская. Человек идёт несколько нервно. Хотя не очень понятно, как это – идти несколько нервно.

— Сергей, не материтесь, пожалуйста.

— Хорошо, не буду, простите. Это у меня такая интеллигентская привычка, а отвыкать уже немного бессмысленно.

– То есть я вот так иду, и мне в спину стреляют, да?

– Ну, в общем, да. Вы ничего даже не заметите. Пулемёт разносит человека сразу в клочья, за полсекунды. Вы ничего не почувствуете. Гуманная казнь. Да правда, вы не бойтесь. Раз – и всё. Даже ничего не успеете почувствовать.

Вот так считаешь себя кем-то Ну, там, филологом, научным сотрудником, учёным, извини за выражение. Потом выясняется, что ты просто труп. Мёртвое тело.

Не обращайтесь внимания на критику, мало ли кто обругает талантливого писателя.....а у вас ведь слово, у вас ведь смыслы, вы ведь писатель. Вам важно донести до людей смыслы, нравственные коды. Или как их. Ну в общем вот это все. Я, кстати, серьёзно. Я бы вот так ко всему этому относилась, если бы была насквозь бездомным писателем. И вам советую именно так ко всему этому относиться.

- Вы, конечно, знаете, что у нас в стране в порядке национального проекта гуманизации правоохранительной системы введена смертная казнь за ряд преступлений.....смертная казнь максимально гуманизирована.

<...>  — Идиотская была бы ситуация: человек стучится в тюрьму, на смертную казнь, а его не пускают.

- Вы ничего даже не заметите. Пулемёт разносит человека сразу в клочья за полсекунды. Вы ничего не почувствуете. Гуманная казнь. Да правда, вы не бойтесь. Раз и все.

– Ну вот. Ну ты хоть… не знаю… любишь меня?

– Серёж… ты прости, конечно. Я не знаю, что тебе сказать. Ты для меня умер уже. Тебя нет, и тебя сложно теперь любить.

– Да, нам трудно друг друга понять. Когда ты приговорён к смерти, вопрос честных выборов как-то отходит на задний план. Рад, что у вас есть возможность честно и чистосердечно интересоваться всей этой хренью. Это так свежо, по-юношески. Недоступно мне, увы.

– Да, конечно. У нас каждый заказ клиента проверяется на дозволенность, и если всё ок, то он проходит и вам всё доставят в номер. – А алкоголь можно заказывать? – Конечно можно. Администрация Комбината понимает положение наших клиентов, мы понимаем, что без алкоголя многим тяжело. Так что можно, да.

– В общем, так. Если нужно будет получить мои психологические услуги… не просто поболтать со мной, как вот было сейчас, а вот именно получить какие-то услуги… ну, типа, вам совсем невыносимо жить, как с этой жизнью смириться… тогда да. А если конкретных запросов нет, то и не надо. Пожалуйста, только не «просто поговорить за жизнь». – Хорошо. Я понял. – Тогда я пойду. Всего доброго. – До свидания. – У нас на Комбинате так не принято говорить. Лучше просто – «всего доброго». – Всего доброго.

— Это прямо гарантия такая? Крестился – и спас свою душу?
— Нет, не гарантия.
— То есть можно креститься и попасть в ад?
— Да, можно. Более того, можно не креститься и не попасть в ад.
— Да? Как это?
— Ну, можно быть праведным человеком, не будучи христианином. И заслужить вечную жизнь.
— Какая-то у вас услуга ненадёжная.

Когда человек много думает об утончённых вещах, он и сам немного утончается.

Тюрьма, из которой нет выхода. Как-то прямо по-библейски.

Серёжа едет и думает: на хрена он вообще решил ехать и прощаться с Москвой? Зачем это всё? Он сейчас не чувствует по отношению к Москве вообще ничего. Это просто часть убивающей (убившей) его реальности. Сейчас это не Москва, которую он всегда, с детства до дрожи любил, а часть реальности, которая приговорила его к смерти. И прощание получается чем-то вроде прощания с предавшей тебя и осудившей тебя на смерть матерью, как-то так.

— То есть можно, в принципе, затянуть? Отложить?
— В принципе, нет, нельзя.

Думаю, не стоит подробно воспроизводить эту сцену, пусть каждый сам станет для себя режиссёром, пусть каждый закроет глаза и представит себе эту сцену, кажется, это гораздо эффективнее, чем описывать всё это

По обязанности как бы осуждаю. А так, почеловечески, нет.