– Небось встречал таких типов, которые считают себя хорошими да пригожими, только народ вокруг них все злой, не ценит никак, не видит, что за сокровище тут ходит?
– Бывало, да, – подтвердил воевода, окончательно заинтересованный – уж больно неожиданно старик начал.
– Если разбираться, то такое едва ли не про всех людей справедливо – у кого меньше, у кого больше, от характера зависит. Себя-то всякий любит, всякий себе добра желает, всякий себя плохим не считает. Но только в глазах того, кто на тебя смотрит, можно увидеть то, какой ты в самом деле есть, а не каким себя мнишь, и если внутри гниль да труха, оттого тебя люди и сторонятся, – признать это мало кто способен. Вот и плачутся, что не ценят. Ясное дело, не в одни глаза смотреть надо, а по всем вокруг. К примеру, если враги тебя боятся – значит, противник ты грозный, опасный, а вот если родные дети – то не взыщи, значит, жесток без меры, а то и трусоват, раз слабых обижаешь почем зря. И вот сколько я живу, а ни одного, кого бы ни за что все окрест шпыняли, не встречал. Чтобы внутри был и хорош, и честен, и надежен, а все бы кругом его сторонились. Так чтобы совсем все.

-  А отчего ты думаешь, что он не мог влюбиться? – насмешливо оборвала Озерица. – Нешто князю больше заняться нечем, чем так развлекаться? Уж больно нечестно у тебя выходит. Подружка твоя, бедная-несчастная, влюбилась, а еще она юная и наивная и устоять не могла, и это ее как будто оправдывает, да? А что служба у князя – не чарка меда, и обрыдли ему старые лица, а тут юная, милая, ни на кого не похожая, такой глоток свежей воды, его не извиняет? Тоже ведь как будто не было возможности устоять!
– Вы что, его оправдываете? – не сразу сумела справиться с изумлением Алёна.
– Вот еще чего не хватало! – отмахнулась дева с пренебрежением. – Я тебе о том толкую, что оба они хороши. Князь гадко себя повел, но гадко с Софьей, а не с девицей этой твоей. Чай, она и сама с глазами и головой на плечах, думать надо, прежде чем от женатого мужчины подарки принимать и ухаживания его привечать.

Алёна сочувственно покачала головой и вновь с теплотой и благодарностью вспомнила бабушку и деда. И хоть от первой порой доставалось тряпкой по рукам, а от второго – ремнем по седалищу, но за дело. А как еще управиться с оравой неслухов, из которых добрая половина – с янтарем в крови, да еще многие с горячим, желтым? Оба дядьки, мамины братья, несли тогда службу на разных заставах, и единственным в большом доме взрослым мужчиной, способным приложить руку к воспитанию детворы, был дед. И управлялся как-то со всеми двенадцатью, и вот до такого ни с кем не дошло, чтобы с эдакой злостью на него дети и внуки глядели. А может, потому и не доходил никто, что было их много, тут же – единственный наследник, свет в оконце…

– Эк он тебя застращал! – рассмеялась Степанида. - Αлёшка, он… Ну да, не ручной, да и какой из него сейчас Алёшка! – весело одёрнула она себя. – Но, знаешь, когда живёшь с мужчиной много лет, это всё и неважно, какой он для других и что за груз на сердце накопил. Главное, какой в делах, в детях. В горе и в радости, как говорят. Алексей Петрович строгий, и не добрый совсем, да при его службе иначе нельзя, но он верный и надёжный. И как бы жизнь ни повернулась, а он из шкуры вон вылезет, но семью из-под удара вывėдет, он это умеет и делает.

Выбирая для венка рыжие маковки янтарницы, Алёна радовалась, что они ей в цвет наряда и к празднику в масть, потому никто и ни за что не поймет, о ком девушка думала в этот момент. Крупные желтые лютики – садовые, не дикие, – как благодарность Озерице за дар, несколько ярких алых маков – для себя, потому что любимые цветы. И россыпь мелкого белого звездопыльника, чтобы оттенить яркие богатые цвета. С лентой же венок вышел до того ярким и нарядным, что Алёна и сама залюбовалась. А на черных волосах эдакое живое пламя и вовсе должно было смотреться отлично.

Наряд Алёне пошили очень красивый, яркий, праздничный, но уж больно странный и аккурат такой, о каких она со смущением думала у старой княгини.

Нижняя рубашка на совсем тоненьких, узких лямках, в которой Алёна неожиданно узнала подарок-оскорбление от Светланы. На вопрос о том зачем, Стеша со смехом ответила, что не пропадать же добру, а вещица знатная, да и подходит отлично.

Верхняя рубашка тоже была из тончайшего белоснежного полотна, и даже обе они мало что скрывали. Да еще сидела она низко, присборенная на густо расшитую золотом и мелким жемчугом вершковой ширины ленту. Оголенные плечи зябли, и на груди хотелось подтянуть рубашку повыше, да и широкие рукава-крылья, разрезанные от этой самой ленты, беспокоили – они закрывали руки, только если опустить их вниз, вдоль тела.

Сарафан тоже смущал. Ярко-рыжий с золотом и багрецом, как всполох пламени, непривычного кроя, он тесно обнимал стан, снизу переходя в изящный колокольчик юбки, а сверху накрывал грудь двумя лепестками, которые тянулись к самой шее расшитыми лентами и завязывались сзади бантом. Узкие лямочки нижней рубашки спереди прятались под ними, а сзади, пришитые крест-накрест, были почти незаметны. Спина при этом оставалась открытой, и края завязанных лент щекотали лопатки.

Выйди, лесной хозяин, поговорить надо! – Звонкий девичий голос прокатился эхом, запутался в гневном гвалте рассерженного леса.

Мгновение – и деревья впереди заскрипели, отклонились в стороны, пропуская темного великана, живую гору – прелые листья и еловая хвоя, даже «светлым взором» целиком охватить не получалось. Только горели красными угольями большие глаза в вышине – в трех, а то и в четырех саженях. Надвинулся, навис, развел огромными руками ветки над головой. Стращал.

И Алёне вправду стало страшно.