Имени такого-то

Вы слишком медленно помогаете пациентам умирать.

Котенок лежал, как всегда, вжавшись в брюхо спящей лисы, но ни одна из его голов на этот раз не спала. Обе мяучили громко и жалостливо, из передней лапы текла кровь. Он давно научил себя подавлять тошноту при виде этого чудовища — еще с того раза, как впервые увидел котенка...

— Мертвому припарки — эта ваша профилактика запоров, — тихо сказал Гороновский. — И с нашими парашами я предпочитаю запор.
— Приятного вам запора, — так же тихо ответил Синайский, а затем провозгласил: — И заканчиваем!

Каша из пряников, компот из пряников, на десерт пря-а-а-аники, — протянул Гороновский. — Будете колесом туда-сюда, гимнастка, — глянул на женские часики, которые принес ему в ту ночь с рынка жучара-Сидоров, и пошел прочь.

Где карту заводили, туда и обращайтесь!

Но голос у Витвитиновой был ужасного тембра, проникал в кости, и ежедневно пытаться дотерпеть до момента, когда она и ее подопечные уйдут восвояси, было совершенно невыносимо.

Все персонажи вымышлены, все события вымышлены, все совпадения случайны; а вот реальные люди, которые спасали и лечили пациентов в это страшное время, — по большей части немыслимые герои.

Меня немыслимо тронул тот факт, что в условиях войны жители прибрежных сел и колхозов помогали баржам едой, — когда я думаю об этом, я чувствую, что человек действительно создан Господом по его образу и подобию.

Господи, — злобно сказал Сидоров. — Да чем вы тут занимаетесь, а? Галлюцинации свои толкуете, собственный пуп нюхаете. Советские врачи! В такое время! Как Жеремова какая-то! В пижамы вас переодеть и норпитипин капать! Стыдно! Я вообще за выварками пришел!

Стало очень тихо.
— Это откуда песня, Грунечка? — осторожно спросил Борухов.
— Нам Сталин пел, — сказал Ганя звонко.
— Каждый день прилетал и пел, — подтвердила Груня. — Только так и засыпали.

И все длинней становилось ее лицо, все больше зубов появлялось в ее пасти, и когда она пошла на волчонка, тень ее легла на дальний берег. Шерсть волчонка из серой стала черной от крови, волчонок завыл, но не отступил.

...у меня сто семьдесят девять пациентов, из них сорок три — дети, и у нас хирургических больных тридцать четыре человека, тоже дети есть, и семь в тяжелом состоянии. И на всех у меня только тридцать восемь человек персонала, а врачей всего одиннадцать, включая меня. Вы понимаете? Вы хоть раз спуститесь вниз, пожалуйста, и посмотрите. А кроме того, еще раз — мы не техмедики.

Он завидовал им: они доказали свою любовь, а он не нашел в себе сил — или просто не додумался, подражать же было ниже его достоинства.

Это просто временное помешательство. Помешательство каких-то людей. Но не может же оно быть у всех поголовно.

Она чувствовала себя, как перед кондуктором автобуса: у нее всегда был билет — и всегда сердце уходило в пятки.

Где главврач? — спросил Сидоров.
— Везде, — с ухмылкой ответил человек.
Синайский улыбнулся.
— А если поточнее? — спросил Сидоров.
— Кабинет его прямо, направо и направо...

Чувствуя, как от того самого стыда за другого — не за себя, — который он ненавидел больше всего и хуже всего переносил, отвратительно немеют щеки и чешется совершенно чужая, лысая и колючая голова

Выглядел Сидоров плохо, и казалось, что выцветшие глаза его полностью растворились в стеклах очков.