Возможности любовного романа

В то время из меня буквально сочилась подавленная субъективность.

Я обучился абстрактной акробатике, в которой умение жонглировать понятиями считалось необходимым навыком, а способность гадать на теории – высшим пилотажем. Но большинство этих теорий казались мне скорее террориями, а постулаты, на которых эти теории основывались, я называл про себя костылатами, механическими заменителями другого, намного более изящного и гибкого способа мышления.

Мои отношения с мертвым языком социологии складывались чем дальше, тем хуже, и с недавних пор я мог использовать его разве что в монструозных кавычках. Все зашло настолько далеко, что на одном семинаре я посоветовал студентам каждый раз полоскать рот после того, как они произнесут аспект, фактор или дискурс. А когда одна несчастная особо одаренная студентка заговорила о рецепции института проституции, мне захотелось выставить ее за дверь.

Ещё он (Владимир Микеш) объяснил мне, что, согласно Мерло-Понти, у разных людей разная кинетическая мелодия, которая проявляется в их дикции, движениях и жестах, и что мелодия Данте до сих пор слышна в "Божественной комедии", хотя он и умер много веков назад.

На самом же деле "Волны" Вирджинии Вулф, "Улисса" Джойса, "Игру в классики" Кортасара или "Александрийский квартет" Даррелла никак нельзя причислить к нереалистическим романам, напротив — это романы каждый в своём роде гиперреалистические, романы полностью признающие, что действительность не просто кусок мяса, который либо есть, либо нет, а нечто ускользающее и в конечном счёте всегда сопряженное с сознанием. Это гиперреалистические драмы сознания — и праздник сознания тоже