К стене прибита классная доска — Заман лично ее отскреб и выкрасил в белый цвет. Над доской стихотворные строчки — своеобразный ответ скептикам, кто жалуется на вечную нехватку средств, на пробуксовку реформ, боится скорого возвращения талибов, пророчит неудачи во всех начинаниях. Это газель Хафиза — любимые стихи Замана.

Ступит вновь Юсуф на землю Ханаана, —не тужи!Сень печали сменят розы, тень платана, —не тужи!Было плохо, станет лучше, — к миру злобыне питай,Был низвергнут, но дождешься снова сана, —не тужи!На престол холма восходит с опахаломроз весна, —Что ж твоя, о пташка ночи, ноет рана?Не тужи!Друг! Не чудо ли таится за завесой, —каждый мигМогут радости нахлынуть из тумана, —не тужи!День иль два путем нежданным шел временкруговорот.Все не вечно, все добыча урагана, —не тужи!Коль стопы свои направишь ты к Каабепо пескамИ тебя шипы изранят мугиляна, —не тужи!Если твой судостроитель — мудрый Ной,не бойся бури.Хоть струя ветров загробных злобно рьяна, —не тужи!Если путь опасный долог, будто нет емуконца,Все ж он кончится на радость каравана, —не тужи!Все нам свыше назначает снисходительныйГосподь:Час разлуки, ночь лобзаний, день обмана, —не тужи!Коль, Хафиз, проводишь время в доме бедном,в тишине,Постигая всю премудрость Аль-Корана, —не тужи!

Каждые несколько минут к гостинице подкатывали джипы и такси и швейцар приветствовал гостей — вооруженных бородатых мужчин в чалмах, пышущих самоуверенностью. Смутное ощущение опасности исходило от них. Слышались обрывки разговоров на пуштунском и фарси. А также на арабском и урду.
— Полюбуйся на наших настоящих хозяев, — чуть слышно прошептал Рашид, — пакистанских и арабских исламистов. Талибы — просто марионетки у них в руках. Вот — подлинные игроки, и ставки у них в Афганистане велики. Говорят, талибы разрешили им организовать по всей стране лагеря для подготовки террористов-смертников и воинов джихада.

Мариам тараном врезалась в толпу, вовсю работая локтями. Ее пихали, пинали, обзывали и даже пытались схватить за лицо. Мариам отмахивалась, выворачивалась, напирала и неудержимо продвигалась вперед.
«Вот на что приходится идти матерям, — думала Мариам, раздавая толчки направо-налево. — Какие уж тут приличия».
Ей вспомнилась мать. Какая бы Нана ни была, она не избавилась от ребенка, приняла на себя позор, выносила и родила харами — и воспитала неблагодарную дочь. А та предпочла Джалиля. Дурочка была, не понимала, что такое мать.

В июне 1992 года в Западном Кабуле не прекращались тяжелые бои между силами пуштунов под командованием Сайафа и хазарейцами из группировки «Вахдат». Рушились дома, падали опоры линий электропередач, город остался без света. Шла молва, что ополченцы врываются в дома хазарейцев и расстреливают целые семьи, а хазарейцы в отместку похищают мирных пуштунов, насилуют их дочерей, убивают всех без разбору. Каждый день находили обезображенные трупы: обгоревшие, со следами пыток, с выколотыми глазами, с отрезанными языками.
Баби еще раз попробовал убедить маму уехать из Кабула.
— Все уляжется, — не согласилась мама. — Бои не продлятся долго. Люди сядут и договорятся.
— Фариба, эти люди не знают ничего, кроме войны. Они ходить учились с пистолетом в руке.

Тарик вставил обойму обратно в пистолет.
— Неужели в тебе это сидит? — изумилась Лейла.
— Что сидит?
— Неужели ты способен запросто применить оружие? Убить кого-то?
Тарик запихал пистолет за пояс.
— Ради тебя я готов убить, — признался он.
Они сцепили руки, потом еще и еще. Тарик погладил ее по ладони. Лейла позволила. И когда он наклонился к ней и припал губами к ее губам, она тоже позволила.
Все мудрые слова мамы про репутацию и птичку-майну показались вдруг Лейле чепухой. Ведь правда — перед смертоубийствами и грабежами, перед всей этой грязью и мерзостью, творящейся вокруг, — какой пустяк сидеть вот так под грушей и целоваться с Тариком. И когда Тарик припал к ней, она откинулась назад и ответила на поцелуй, чувствуя, как колотится сердце, прерывается дыхание и наливается огнем все тело.

Только теперь Лейла редко куда выходила. И неизменно ее сопровождал Тарик, которому, похоже, очень нравилось ее охранять.
— Я купил пистолет, — как-то похвастался он, сидя под грушей у Лейлы во дворе, и продемонстрировал покупку.
...
— На прошлой неделе в одном доме в Карте-Се обнаружили три трупа, — проговорил он. — Не слышала? Три сестры. Их изнасиловали и перерезали глотки. Судя по следам, кто-то зубами сорвал у них с пальцев кольца…
— Я не желаю выслушивать такие ужасы.
— Я не хотел тебя расстраивать. Только с этой штукой в кармане — оно надежнее.
Сообщать ей слухи он считал своим долгом телохранителя. Именно он рассказал ей, что ополченцы, засевшие в горах, тренируются в меткости, стреляя по живым мишеням — мужчинам, женщинам, детям, им все равно по кому, — и делают при этом ставки. ...
Тарик растолковал ей, что Кабул поделен на участки с зыбкими, изменчивыми границами. Вот эта дорога, например, вплоть до второй акации по левую сторону принадлежит одному полевому командиру, следующие четыре квартала до самой булочной — другому, а метров через восемьсот хозяин территории опять поменяется. Снайперам — прямо раздолье.
Вот как теперь называют маминых героев. Полевые командиры. А еще тофангдар. Стрелки. Правда, некоторые по-прежнему называли их моджахедами, но как-то брезгливо кривились при этом, словно само слово вызывало отвращение, подобно скверному ругательству.

Жена учителя Хакима Фариба шляется по городу в одном платке на голове. Противно видеть, честное слово, как жены ни во что не ставят своих мужей.
Он сурово посмотрел на Мариам.
— Но я — не из той породы. У меня на родине один косой взгляд, одно неправильное слово — и кровь пролилась. В местах, откуда я родом, смотреть на лицо женщины вправе только муж. Помни об этом. Ты поняла?
Мариам кивнула и взяла из рук у мужа бурку.
Вся радость, что он похвалил ее стряпню, куда-то улетучилась. Сделалось зябко. Воля мужчины представилась ей чем-то каменным, непоколебимым, вот словно горный хребет Сафедкох, заслоняющий полнеба.

Женская тюрьма Валаят расположена в Шаринау неподалеку от Куриной улицы. Серое квадратное строение со всех сторон окружают корпуса, предназначенные для мужчин. Всего пять камер — грязных, обшарпанных, — крошечные окна выходят во внутренний дворик. Стекол в них нет, одни решетки. А вот двери настежь, во двор можешь выйти когда заблагорассудится. Никаких занавесок — стражники-талибы толпятся под окнами, блудливо заглядывают в камеры, курят, скалят зубы, отпускают шуточки. Из-за этого большинство женщин целыми днями в бурках и снимают их только после захода солнца, когда главные ворота закрывают и талибы заступают на посты.
...
Двор прямоугольный, посередке колодец с тухлой водой. На веревках сушится белье. Здесь проходят свидания, здесь варится принесенный родственниками рис — в тюрьме не кормят. Здесь же резвятся босоногие дети. Многие родились в застенке и не представляют себе, что где-то есть другая жизнь, без пропитавшего все вокруг смрада, без покрытых струпьями стен, без решеток на окнах. И без охранников.

Ведь та свобода, что имелась у женщин прежде, давно в прошлом. Лейла помнила слова, сказанные Баби, когда у власти находились коммунисты: «Сейчас женщинам в Афганистане открыты все пути, Лейла». После того как власть в апреле 1992 года перешла к моджахедам, страна стала именоваться Исламское Государство Афганистан. Верховный суд, возглавляемый Раббани, заполнили консервативные неуступчивые муллы, которые вмиг отменили законы, введенные в отношении женщин коммунистами, и обратились к овеянному веками шариату: женщинам кутаться от посторонних глаз, отправляться в путь исключительно в сопровождении родственника-мужчины, за супружескую измену женщин следует побивать камнями. Правда, пока древние законы соблюдались не слишком строго. «Им просто не до нас, — сказала как-то Лейла, — если бы не война друг с другом, уж они бы за нас взялись».

Мариам - незаконнорожденная дочка богатого мусульманина - не тяжело догадаться, что это значит. Лейла - младшая дочка в семье учителя, который верит в нее и в ее перспективы в современном мусульманском мире, где женщины могут учиться и работать. Две такие разные жизни сводят к одному знаменателю ужасы войны - разрушительной стихии, сносящей все на своем пути.
И ни смотря на все мучения и страхи, боль и унижения, ни смотря на слова о невозможности счастья, все равно хочется жить, любить и быть любимым.

Халед Хоссейни снова заставил мою душу издавать скрипучие ноты. Мое сердце обливается кровью от того, что события в этом романе подпитаны реальностью. И перевернув последнюю страничку книги, первая пришедшая мысль: пусть никогда не будет войны ни в мире, ни в доме.