Там, где свет. История первой леди США

Когда я стала бабушкой, то признавалась, что не готова – не к первому внуку, а к этому «титулу». Я  ощущала себя слишком молодой для этого звания, ассоциирующегося со старостью. В моем представлении мои собственные бабушки и дедушки продвинулись в жизни гораздо дальше, чем я, но дело было не только в возрасте, но и в мировоззрении, которое, я не сомневалась, присуще обладателям этого почетного наименования. Я всегда хотела быть похожей на бабушку Джейкобс: спокойную, уверенную, готовую дать мудрый совет или вовремя обнять. Казалось, она всегда знает, что нам нужно. Одним подмигиванием или кивком она могла мгновенно придать уверенности: у тебя все будет. В сорок два года я не была готова примерить роль бабушки на себя.

Некая часть тебя всегда хочет вмешаться в жизни детей и принять за них правильные решения: схватить их, когда они сбиваются с безопасного пути, и вернуть на него. Именно так мы и поступали, когда они были маленькими. Но трагедия хорошего родителя состоит в том, что, чем лучше ты делаешь свое дело, тем меньше тебе позволяется вмешиваться и защищать людей, которых ты любишь больше всего на свете. У тебя нет иного выбора, кроме как поверить, что они сами сделают все наилучшим образом, а судьба будет к ним благосклонна.

Многие годы я с опаской относилась к идее участия в еще одной президентской гонке, однако это не мешало людям время от времени уговаривать Джо начать борьбу. И вот, несмотря на то, что я не желала даже говорить об этом, в 2003 году в наш дом явилась группа лидеров партии, чтобы сделать ему предложение. Они расселись в нашей гостиной и много часов разговаривали с Джо о том, что он единственный человек, который может бросить вызов президенту Бушу.
Я тем временем сидела у бассейна в купальнике и курила. Мы уже решили, что не будем участвовать в гонке, но люди продолжали настаивать на этих встречах с Джо. И вот, поскольку партийные советники уже рассуждали о своей стратегии на предполагаемых президентских выборах, я больше не могла сдерживать эмоции. Я решила, что должна поучаствовать в этой беседе. Проходя через кухню, я увидела маркер. На своем животе я большими буквами написала «НЕТ» и прямо в бикини проследовала в гостиную.
Стоит ли говорить, что меня услышали.

Как-то утром я была в спальне, и Джо отправил ко мне мальчиков попрощаться перед отъездом в школу. Обнимая и целуя меня, Бо и Хантер сказали: «Мы любим тебя, мам». Не задумываясь, так буднично, так приземленно, как будто они говорили о сэндвичах или о грязных носках. Что означает для меня превратиться из Джилл в маму , никогда не обсуждалось и никогда не обдумывалось. Они любили меня. И я любила их больше, чем могла себе представить.
Когда журнал People делал статью о нас вскоре после свадьбы, репортер спросил Бо о его «мачехе». Бо был категоричен: «У нас нет мачехи». Редактор, недоумевая, обратился к пресс-секретарю Джо. В журнале подняли сообщения о Нейлии и Наоми и не могли понять: разве мать мальчиков не умерла? Что Бо имел в виду? Пресс-секретарь засмеялся и объяснил, что мальчики настаивают, чтобы меня называли их мамой, а не мачехой. Бо и Хант никогда не меняли своей позиции по этому вопросу. Они всегда с достоинством поправляли друзей и журналистов, которые определяли характер наших отношений, таким образом: «Мы не говорим “мачеха”». Еще до того, как они смогли облечь свои чувства в слова, дети инстинктивно понимали, что, когда люди говорят «мачеха», это неправильно. Для других людей это может быть не так. Я знаю многие семьи, где используются такие термины, описывающие отношения между членами семьи, как «мачеха», «приемный родитель », «сводный брат». Но слово «мачеха» для нас или, точнее, для мальчиков, было неправильным. Для меня же было важно то, что Бо и Хантер воспринимают нашу семью как единое целое и что наши отношения определяем мы сами, а не кто-то другой. Тот факт, что некоторые люди пытались настаивать на терминологии, огорчал нас. Как-то раз, когда у нас с Джо брал интервью корреспондент кабельного телевидения, он упорно называл Бо и Хантера моими приемными детьми. Я вежливо поправила его: «Мы не говорим “приемные”». Но он не унимался, настаивая на том, что «технически» мальчики являются моими приемными сыновьями. Когда люди, намеренно или нет, показывали свое неприятие нашего права выбирать термины для определения отношений внутри собственной семьи, это воспринималось как осуждение, как разделительная черта между тем, что они считали настоящей семьей, и обычным соседством. Будь то усыновление, развод, однополый брак или еще какие-либо формы семейных отношений, простая истина заключается в том, что люди должны сами определять их. Именно это мы и делали. В нашей семье Нейлия всегда оставалась «мамочкой», а я стала «мамой». У нас хватало места и любви для всех.

Любить означает быть уязвимым. Полюби что-то, и твое сердце будет истерзано и, возможно, разбито. Если вы хотите сохранить сердце в неприкосновенности, то не должны отдавать его никому, даже животному. Осторожно оберните его своими увлечениями и радостными моментами; избегайте любых любовных перипетий; заприте его понадежнее в шкатулке или в гробу своего эгоизма. Но в этом безопасном, темном, неподвижном, безвоздушном пространстве оно изменится. Оно не разобьется. Оно станет неуязвимым, непроницаемым, безутешным. Альтернативой трагедии или, во всяком случае, вероятности трагедии, является осуждение на муки ада. Единственным местом, помимо небес, где вы можете спастись от всех опасностей и перипетий любви, является ад.

Был морозный вечер понедельника 1969 года, мы с друзьями из колледжа собрались вокруг маленького телевизора в квартире в Ньюарке, Делавэр. Мы в напряженной тишине наблюдали, как люди в темных костюмах занимают свои места вокруг большой стеклянной чаши. Один из них, опустив руку в чашу, вытащил синюю капсулу в форме пилюли и передал ее другому человеку в костюме. Тот открыл ее, развернул вложенную в нее бумажку и громко прочитал: «Четырнадцатое сентября». Впервые со времен Второй мировой войны молодых людей таким образом отбирали на военную службу с вероятностью участия в боевых действиях во Вьетнаме. Это была лотерея: тех, кто родился 14 сентября, в 1970 году призывали первыми, с призывным номером 001. Мы подбадривали друг друга, пока все новые и новые бумажки прикреплялись к доске. Парню, с которым я встречалась, выпал номер 042, а еще паре наших друзей – более поздние номера. Было невозможно вообразить, что жизни людей зависят от этих клочков бумаги, заключенных в жалкие пластиковые капсулы, – они казались слишком маленькими, чтобы вместить в себя будущее такого количества людей.