Джентльмен Джек в России

Анна Листер скоропостижно скончалась 22 сентября 1840 года в Кутаиси или Зугдиди или где-то в дороге. Об этом ни слова в дневнике — он затих 11 августа, в Джгали, скверной деревушке, пораженной, как и все вокруг, лихорадкой. Врачи боролись за жизнь Анны — вливали микстуры, хинин, делали припарки, пускали кровь. Все тщетно. Они лишь констатировали смерть, наступившую «в результате горячки». Возможно, это была малярия.

Энн Уокер перевезла тело подруги в Кутаис. Вероятно, ей помогали хорошие знакомые — генерал Головин и генерал Брайко, московские влиятельные лица, петербургский соплеменник, лорд Кланрикард, лондонский юрист Бродрик… Она писала кому-то обращения, подписывала какие-то бумаги, что-то объясняла, куда-то ездила, ей пришлось забальзамировать тело Анны, терпеливо оформлять накладные, готовить его к перевозке, к последнему посмертному вояжу. Все это жуткое, черное время Энн как-то держалась, пыталась не потерять почву под ногами, не соскользнуть в пропасть горя и безумия. Она мужественно добралась до Москвы, забрала оставленные там личные вещи и карету. В феврале 1841 года была в Шибдене. Тело Анны переправили из Кутаиса в турецкий Трапезунд, оттуда — в Константинополь. Весной оно прибыло в Англию.

Двадцать девятого апреля Анну Листер похоронили в семейной усыпальнице в приходской церкви Галифакса. Могила не сохранилась. Но служители с готовностью отведут вас в северную часть нефа и укажут на подоконник. Там лежат два куска разбитого надгробия, и все еще можно разобрать надпись: «Скончалась 22 сентября в Кутаиси в Грузии и захоронена здесь 29 апреля».

Там, наверху, Лачинова рассказала им одну историю. Три года назад ее друг Бестужев заказал на могиле Грибоедова панихиду по убитому на дуэли Пушкину. Когда иерей протяжно запел «упокой души боляр Александра и Александра», Грибоедова и Пушкина, Бестужев вдруг понял, что и он тоже «болярин Александр», и в тот момент остро почувствовал, что жить ему осталось недолго. Через три месяца он погиб в стычке с горцами. Каждый раз, когда Лачинова поднималась сюда, она вспоминала эту панихиду, своего неисправимого ловеласа и говорила о нем с нежной, трогательной щемяще-женской грустью. Лачинова была ему многим обязана: «Четыре года назад Бестужев сказал ей, что русскому писателю стыдно писать по-французски, и она, плохо знавшая русский язык, начала его учить. Она пока что пишет дневник для себя самой, копит идеи и мысли для будущего исторического романа. Кажется, она имитирует повестийный стиль не только Вальтера Скотта, но и самого Бестужева, которого считает одним из лучших современных писателей России. Он сочинял исторические романы, к примеру “Аммалат-Бек”, под псевдонимом, кажется, Марлинского. Он был переведен на французский язык. Он и Пушкин, убитый три года назад на дуэли, — лучшие современные русские писатели».

В поход на Святую гору англичанок вызвалась сопровождать Екатерина Лачинова, их новая тифлисская знакомая, дама-ученая и дама-кокетка. Анна впервые увидела ее на обеде у Безаков 18 апреля — Екатерина беззаботно ворковала за столом с двумя офицерами. Жеманная, милая, даже красивая, она определенно знала себе цену и бессовестно наслаждалась мужским вниманием, в котором, верно, не ведала недостатка. Когда Лачинова что-то говорила, проворно, по-русски, но с отчетливым французским прононсом, господа за столом затихали и слушали ее, мягко улыбаясь, а потом хором соглашались, бурно поддерживали, хвалили. Когда она шутила, мужчины дружно смеялись, а дамы зло бледнели, опускали глаза. Листер поняла, что Лачинова имеет в обществе вес, с ее мнением считаются и даже первые чины млеют от ее, вероятно, умных грассирующих речей. Впрочем, возможно, дело всего лишь в неяркой красоте и милом свежем румянце на полноватых щеках? Так или иначе, она заинтриговала Анну. И когда Лачинова после обеда подошла и на чистейшем породистом английском пригласила к себе, Листер сразу согласилась — превосходно, конечно, она прибудет завтра, в два часа (и разберется, тифлисская она мадам де Сталь или пустозвонная ничевочинка).

Анна, как всегда, была пунктуальна. Екатерина усадила ее за чай и как-то сразу доверилась — то ли разглядела в ней благородного молчаливого рыцаря (это льстило), то ли рассчитывала, что иностранка все поймет, но не сумеет разболтать (это раздражало). Милая, капризная, по-столичному одетая кокетка, оказалась начитанной и мыслила, пожалуй, даже интересно.

Ее отец, Петр Шелашников, камергер двора, владелец тысяч душ, детей своих баловал, но образование дал прекрасное: «Воспитывал их в галльском духе. Все уроки проходили только на французском, и юная Лачинова почти не понимала родную речь». В их семье все подчинялись его воле. Он же лично выбрал Екатерине мужа — Николая Лачинова, полковника, флигель-адъютанта. Человеком он был, в общем, неплохим, но отнюдь не для взыскательного ума и чувственного сердца невесты. Двадцатилетняя Екатерина его невзлюбила. Они жили порознь, хотя на людях играли роль счастливой семейной пары. Лачинов ее не понимал — был холоден к литературе, почитал обожаемого ею Вальтера Скотта вралем, был черств к поэзии, глух к музыке, путешествовал лишь согласно циркулярам Главного штаба и смысл жизни видел в ревностном беспорочном служении, сулившем звезды, ленты и пышные эполеты полного во всех смыслах генерала.

Екатерина запиралась от мужа в кабинете, читала запоем, выписывала понравившиеся места из исторических романов и непростых ученых трудов по филологии, археологии, востоковедению. Кое-что сочиняла и ежевечерне изливала душу дневнику. Душа у Лачиновой была мятежной. Она не желала мириться с ролью послушной супруги и фарфоровой бальной куклы. И семья, и большой свет были ей одинаково чужды. Она желала свободы. Но развод супруг не давал. И Лачинова придумала выход — путешествия. «Она путешествует повсюду, совершенно свободно, надолго оставляет своего мужа. Может свободно поехать на месяц в Москву. Или сперва отправиться в Кахетию, а уж потом в Москву. Через Варшаву мчит в Вену, из Вены — во Флоренцию и Рим. А зиму проводит в Неаполе».

На Кавказе, где супруг получил пост генерал-интенданта, Екатерина близко сошлась с декабристами — Владимиром Толстым и Евдокимом Лачиновым, смелым героическим братом своего тусклого мужа. И, словно кошка, влюбилась в сорокалетнего ловеласа Александра Бестужева, тоже декабриста, разжалованного в рядовые. В горах тот не скучал — бился с лезгинами и крутил смелые любовные интриги с дамами, среди которых были и жены высокопоставленных лиц. Между военными стычками и амурными победами он похвально занимался литературой и писал хулиганские письма своему брату-увальню Павлу. В них подробно, в сочных офицерских выражениях описывал, когда, что и с кем он делал. И пока влюбленная кошка, Екатерина Петровна, ждала нового тайного свидания со своим декабристом, Бестужев признавался Павлу, что женщины — его болезнь, что он «может пользоваться дамами самого свежего жанра» и иметь сразу полдюжины, но нынче, увы, довольствуется «одной лишь генеральшей Лачиновой, прекрасивой, кокетливой дамой-писательницей, муж которой уехал в экспедицию».

Екатерина Петровна, не знавшая об этих эпистолярных откровениях, предавалась с повесой пылкой страсти и вдохновенно работала над сочинением о Кавказской войне, замыслив посвятить его Бестужеву. Она уже вчерне набросала канву, придумала главных героев и теперь прорабатывала ключевые сцены. «Сейчас она пишет большой исторический труд, но в форме романа. Я спросила, почему же она отказалась от высокого научного жанра. Лачинова ответила, что она боится критики. К тому же составлять исторические записки — это большая ответственность, нужно много изучать, много знать. В то время как роман — жанр более легкий и менее требовательный. Главное — иметь хороший стиль и легкую манеру изложения. Она сказала, что когда станет старше, то, возможно, покинет большой свет, посвятит себя науке и примется за большой исторический труд, соберет записки и мемуары русских офицеров, погрузится в архивы. И напишет работу, которая, она уверена, будет очень интересной». Это были не пустые слова. Через несколько лет после разговора по душам с малознакомой, но симпатичной и всепонимающей англичанкой Лачинова издала под мужским псевдонимом Хамар-Дабанов роман «Проделки на Кавказе», иронично и легко описав тяжелые грехи военной бюрократии, колоритный быт горцев и страдания ссыльных офицеров.

И после, перейдя на деликатный стеснительный тон, месье Каон прибавил, что в Персии дамам нельзя привлекать к себе внимание и, значит, им придется путешествовать в мужских кафтанах, чалмах и брюках-шальварах. Анна печально вздохнула — что ж, это резонно. И втайне ликовала — наконец-то она станет тем, кем хотела, никаких больше юбок и мерзких подъюбников, корсетов и глупых шляп. Парадокс — в дикой средневековой стране ей позволят то, что запрещает просвещенный, благовоспитанный европейский мир. И значит, Персия — для нее.

Это был город в городе — миниатюрная модель Тифлиса. Короба лавок вырастали друг из друга, делились, множились, словно клетки гигантского, не описанного еще наукой организма. Базар был подвижной, живой, смердящей плотью, всасывавшей в себя покупателей и шумно их переваривавшей. Людские массы медленно двигались вперед и назад, толкались, сыпали проклятия. Армяне, грузины, татары, малороссы, европейцы всех мастей и профессий, щеголеватые отглаженные прощелыги из Петербурга, нижегородские купцы в сюртуках, сапогах и штанах навыпуск, оборванные попрошайки с жалобно-злыми глазами и рукой, приложенной к сердцу.

Здесь и там робко мелькали модные капоры и драгоценные кашмирские шали — презрев грязь, толчею и животные липкие запахи, любопытные барышни смело сходили с дрожек и сливались с базарной толпой. А как они торговались, с каким очаровательным гневом требовали немедленно снизить оскорбительно высокую цену. Они были не промах, эти конфетные мадемуазели. Среди них были истинные красавицы — Анна мимоходом ловила их взгляды. Здесь крутились молодые художники, птенцы академий, длинноволосые, утонченные и развязные, в широкополых соломенных шляпах, свободных несвежих блузах, с деревянными коробами за спинами и ненасытными бегающими глазами — они искали натуру для своих пылающих романтичных полотен. Над тесными гудящими улицами висел сероватый смог. В нем мешались ругань, кузнечный дым, острые ароматы пилава, жирной баранины и обжигающей хашламы, кипевшей в огромных черных котлах. Базар двигался, кричал, кипел. Здесь было жарко в любой сезон. И было темно в любой час. Широкие козырьки лавок не спасали от солнца, но скрывали воров, утаивали подлог, запутывали европейцев, терявших ощущение места и времени. Понять его логику было непросто — ни схем, ни планов, ни спасительных надписей — ничего. Чтобы найти искомый закуток, нужно было его почувствовать — уловить тот самый запах, различить в звенящем хаосе тот самый звук. Плотный белесый дым и сладковатый аромат жира говорили, что поблизости готовят шашлык. По мелодичной трели молоточка можно было отыскать медника и ювелира. Мохнатые, будто парившие в воздухе, черные бурки были лучшей рекламой меховщиков. С ними спорили, ало рдея, парчовые халаты, распятые на шестах высоко над головой шоколадного перса, восседавшего на подушках в окружении сказочных исфаханских шелков. У раскаленной печки стоял дородный распаренный грузин в синей ситцевой рубахе с закатанными рукавами. Ловко работая локтями, мял тесто для «шотис пури». Потом лепил валиком белую мякоть к стенкам, длинной стальной вилкой выдергивал из огненной пасти горячие хлебцы с угольно-алой каймой и бросал их в плетеную корзину у ног. Вокруг пыхтел голодный люд, швырял медные монеты, наполнял дымными харчами деревянные плошки, хватал обжигающий хлеб и жадно рвал его зубами. Анна с Энн тоже кинули пару монет — и продавец, утирая пот с мясистого лба, завернул лепешки в коричневую бумагу и, улыбаясь, протянул им: «геамот», на здоровье.

Все-таки русская бюрократия была чертовски талантлива, с выдумкой, с вывертом, со смекалкой. Составлен список запрещенной литературы, но книги изымают все — без разбора. Типографии печатают карты русских городов, богато, на солидной бумаге. Но их нигде нет, а вокруг все только шепчут, что они запрещены — так, на всякий случай. Построили шоссе из Петербурга в Москву, широкое, прочное, гордость России, но планов его не сыскать — шоссе есть, но его как бы нет. Анне даже робко намекали, что и путеводители по России запрещены — «а то мало ли что, мало ли кому понадобятся».