Изнанка

Дома она вместе с нарядной одеждой снимала оживление, блеск, желание нравиться. Ходила в трениках и растянутых майках...

У миловидного, послушного, не лишенного способностей мальчика и натура оказалась неглубокой – вроде оцинкованного корыта, в котором он мылся вплоть до переезда в университетское общежитие.

В трубке шумела, многоголосо бормотала далекая Москва, когда-то приласкавшая Владика холеной рукой, а потом сунувшая ему под нос фигу. И он вдруг поверил, что их роман еще возможен.

Тот день провалился за подкладку их дружбы, как три Катиных года с Валькой.

И наступившая осень радовала: не плаксивая, щедрая на охру и золото, хвастливо выставляющая напоказ рябиновые кисти и яркие, похожие на маленьких осьминогов плоды шиповника. Октябрь мелькал в окне, звал к себе, обещал, что не обидит, намекал, что ему осталось недолго. И Катя, поверив и посочувствовав, выходила гулять по упавшей, но, казалось, еще живой листве, похожей на лоскутное покрывало – пестрое, мягкое, стеганое.

Их отношения с Жанной были похожи на шов машинки, пропускающей стежки. Тук-тук-тук – стежок. Тук-тук – стежок. Встречи раз-два в неделю, в промежутке – ни театров, ни ресторанов, ни даже звонков. Идущие параллельно жизни, лишь изредка скрепляемые нитью секса, необязательных разговоров и совместной еды.

написанные отцом фразы: гладкие и округлые, как яйца вкрутую, и безвкусные, как разваренный лук.

Но у Барганова с Валькой как-то незаметно сложились ровные, почти дружеские отношения. Возможно, из-за того, что от Ханкина часто пахло свежевыглаженным бельем и детским мылом, а только изредка – перегаром; был он простым и надежным как брезент. Неопасным.

Тон ровный и холодный, как неподключенный утюг.

обломанная со всех краев страна привыкала к новым границам, наощупь определяла рамки дозволенного и выходила за них везде, где только возможно

И пошла убаюкивать дочь, отгонять от нее ночной кошмар – словами, объятиями, собственной силой сопротивления смерти и темноте, силой, растущей с каждым днем.

не все хотят быть спасенными кем угодно и какой угодно ценой.

Подсолнух и не ждёт, что солнце будет поворачиваться вслед за ним. Ему хватает одного существования солнечных лучей.

Цвет он воспринимал кончиками пальцев, фактуру материала определял по запаху, вертлявую шпульку и упрямый челнок чувствовал сердцем. Он не делал выкроек, не рисовал эскизов, не устраивал примерок. Его руки и воображение были связаны напрямую, и связь эта не требовала ни переходников, ни посредников.

Анекдот знаете? Приходит в ЗАГС мужчина и говорит: меня зовут Иван Дурак. Я хочу поменять имя. На «Эдуард».

Тех, кого боятся, не бьют. Сторонятся. Ненавидят. Могут убить. Но не бьют.

Не напоминать. Не называть. Не покупать сладкое. Не заставлять ложиться вечером, не будить по утрам, не указывать, что носить, смотреть, слушать. Наступило время «не» – неожиданно, как зима в декабре. Позади возраст «дай», «сама», «будь со мной каждую секунду» и остальные, которые теперь кажутся милыми и безобидными. О том, что впереди, даже думать страшно.

Дома Катя быстренько проверила холодильник. Сосиска осталась только одна. Это Таше, она за сосиски скопом отдаст торт, ананас и родину.