Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Возможно, если бы я родился в другой стране, то относился бы к человеческому неравенству более спокойно как к вечному явлению и главному двигателю социального прогресса. Од-нако советская пропаганда тупо пыталась выдать черное за белое, утверждая, что социального неравенства в СССР нет, и ложь пропаганды вызывала сильный протест.

От пропаганды было некуда деться, она была повсюду. В натыканных по городу ленинских монументах, в плакатах на крышах зданий, в телевизоре, где в прайм-тайм говорящие головы вещали о радостях советской жизни. И даже толстая поваренная книга, купленная мамой вскоре после свадьбы, начиналась цитатой из Сталина.

Остались драгоценности и золото — большая стеклянная банка, как ее описывали, объемом примерно в три литра. Брат деда, офицер армии Колчака, закопал эту банку во дворе их дома перед самым отступлением от красных. На общую беду, перед тем, как закопать, брат принял участие в прощальном офицерском банкете так что наутро совершенно не помнил, куда закопал драгоценности.

Еще до того, как пришли красные, Андрей перекопал весь сад но так ничего и не нашел. Тайна открылась лишь в 1935 году, когда деда вызвали в НКВД. Представляю, с какими чувствами он туда шел: ничего хорошего подобный вызов в год начинавшегося Большого террора не обещал. Однако оказалось, что там просто хотели узнать, чьи драгоценности нашли на месте их бывшего дома во время новостройки. Тогда и выяснилось, что брат закопал ту очень дорогую банку в земляной пол сарая, где хранились инструменты садовника. Дед радостно подписал бумагу, передававшую находку государству, тем и откупился.

Прошло целых полгода, но я так и остался заключенным психиатрической тюрьмы.

Внутри у меня царила та же пустота, что и на улице. Я пытался прочувствовать новое ощущение свободы но его не было. «Свобода приходит нагая» написал Хлебников. Так и я был почти нагим, потеряв изрядно здоровья, лучшие годы молодости, ну и главное — Любаню.

Я пытался думать о том, что теперь делать и как жить. Ничего не складывалось.

Кошмар СПБ нависал. Я знал, что где-то там, в Благовещенске, в душной камере сидит Егорыч, сидят Бородин, Шатков и Кислов, и ничего не мог сделать. Разве что только пытаться им помочь.

Знал, что я уже не я. Знал, на что был способен, если меня довести голодом, холодом, нейролептиками. Это была реальность, и из нее уже не выйти.

У меня не было ничего. Ни жены, ни любви, ни дома — ибо это не дом, куда в любой момент могут прийти какие-то грубые мужики и увести тебя оттуда на несколько лет. Не было надежды на лучшее была только злость.

Я не знал, что буду делать дальше. Не знал, что еще через три месяца за мной явится участковый милиционер, который заставит подписать предупреждение о «необходимости трудоустройства в месячный срок» пусть меня никуда на работу и не брали.

А потом мой старый знакомый из самарского КГБ — уже не капитан, а подполковник Валерий Дымин — вызовет меня на конфиденциальную беседу в скверик около здания КГБ и скажет открытым текстом: «Мы знаем, чем ты занимаешься. Так что, если не хочешь снова ехать на Восток, езжай на Запад».

К тому времени я уже буду полностью доверять советской власти и знать, что если она обещает отправить тебя на Восток, то точно так и сделает.

Потом будет Вена, Сахаровский конгресс в Лондоне, лекции для Amnesty International в Голландии, Германии, Австрии. Будет эмиграция в США, работа на Радио «Свобода» в Мюнхене, Вашингтоне и Нью-Йорке.

Потом будет комфортная жизнь в США, работа программистом в солидных компаниях, и самое безумное решение жизни вернуться на родину. Где все будет сначала хорошо, а потом погружение в путинскую муть. Задержания, слежка, новая эмиграция и невыносимая легкость бытия. Быть апатридом, не принадлежать ни одной стране, ни одному народу.

Ибо, по большому счету, я все равно остался там, в СПБ. Отечеством Пушкина был Лицей, моим стала тюрьма. Ненавистное, нелюбимое — но другого уже не будет и нет.

Тюрьма никогда не кончается. Это знает каждый заключенный.

В калужской психбольнице врач Валентин Яковлев заявил полит-заключенному Юрию Титову: «Я тебя, антисоветчика, долечу. Я из тебя настоящего дурака сделаю».

И действительно, сделал для этого все возможное — назначил Титову галоперидол, аминазин и модитен-депо.

Уже в перестройку брянскому экоактивисту Андрею Бертышу объяснили:

Будешь заниматься политикой будем лечить. И показали как. Как делают инсулиновый шок, электросон. Электросон - это когда ток пропускают через мозги. Инсулиновый шок - это когда искусственно вызывают состояние комы, как у диабетиков.

На этом повороте открывается еще одна из тайн карательной психиатрии. Психбольницы были местом предварительного заключе-ния. Эта спецоперация проводилась в три хода. Сначала диссидента госпитализировали в «административном порядке» и в психболь-нице нейролептиками быстро доводили до невменяемого состоя-ния. Вторым ходом возбуждалось уголовное дело — о чем ни сам обвиняемый, ни его родственники не знали. Проводились допросы свидетелей, экспертизы все документы подписывал выбранный КГБ «свой» адвокат. Самого обвиняемого никто не допрашивал показания «душевнобольного» ценности не имели.

Затем человека предъявляли экспертизе. Сам «пациент» принимал ее за обычную врачебную комиссию, даже не подозревая, что экспертиза — судебно-психиатрическая. Она делала неизбежное заключение о «невменяемости», после чего третьим ходом через какое-то время проходил заочный суд, а потом «пациента» отвозили в СПБ, сам он даже не знал, куда и зачем.

Причин оказаться в психушке был миллион. Кто-то попадался на распространении литературы «не подлежащей обращению в СССР». Статьи на это не было, но госпитализация за чтение даже дореволюционных книг была нормой. Кто-то оказывался в психушке за свои сочинения философские, исторические, литературные, особенно часто за стихи.

Чекисты также ценили изобразительное искусство, и художники регулярно становились пациентами психбольниц. Художник и фотограф Валентин-Мария Тиль выставлялся и в Европе, а в июне 1980 года он решил поучаствовать в выставке нонкон-формистов, планировавшейся у стен Петропавловской крепости, но не смог. Вместо этого прямо на улице был задержан и госпитализирован в больницу № 5.

В Москве Александр Калугин был задержан милицией по ошиб-ке Калугин заикается, и в поздний час менты приняли его за пьяного. Когда же в отделении выяснили личность, то известного художника-нонконформиста сразу отправили в знаменитую своим строгим режимом психбольницу № 15 (1986 год). .

В Киеве в психбольницы отправляли тех, кто отмечал день рождения Тараса Шевченко у памятника поэту. В Литве — за вывешивание национальных флагов.

Я сидел почти три года, я стал зэком. Для меня уже не было «завтра», я жил так, как должен жить зэк здесь и сейчас. Меня не мучили сны о воле как некогда в КПЗ. Я не находил радости в мечтах о ней как первые два года. Я понял, что время — не форма существования, а всего лишь ощущение — и им можно управлять, ощущения свои выравнивая. Это было непросто, но возможно. Выйти из гештальта. Наблюдать свои чувства и эмоции, как чужие. Не подавлять их, не бороться с ними, не вовлекаться в их игру а позволять им проходить мимо, как будто наблюдая со стороны.

В какой-то момент Цыган понял, что больше вынести всего этого не сможет, и решил покончить с собой.

Цыган намеревался отомстить ментам. Суицид, конечно бы, списали, не заметив на теле и синяка. Однако ментам неизбежно пришлось бы давать объяснения начальству, так что с педагогической точки зрения, умирая, Цыган делал доброе дело — рисовал ментам черту, за которую заходить нельзя.

В любом случае план суицида был плохо продуман. Цыган сидел в камере, где не было даже крючка, чтобы удавиться. Никаких колющих-режущих предметов под рукой тоже не было. Тогда он стащил шариковую ручку со стола у следователя и решил как орудие самоубийства использовать ее.

Цыган забил эту ручку себе в глаз, рассчитывая пробить глазную кость и вогнать ручку в мозг. Мало того, что пробить кость он не смог, однако даже если бы ему это и удалось, то не факт, что эффект стал бы летальным. Ручка сломалась, не пробив глазную кость, но глаз Цыган себе убил — теперь по нему расползлось серое пятно, так что левым глазом Цыган ничего не видел.

К этому времени Amnesty International, наконец-то, включиламеня в список «узников совести», и я был «адаптирован» группами Amnesty в Миннеаполисе, в Германии и Испании, которые начали писать письма в СПБ.

Эти письма, конечно, мне никто не показывал, но подсказку дал непонятный вопрос Гальцевой на обходе:
— У вас есть родственники за границей?

Мучивший психиатров казус, наконец, разрешился. И я правдами и неправдами и совершенно незаслуженно вдруг получил в СПБ статус VIP.

Было странно, как вдруг моментально все изменилось. Неожиданно медсестры прекратили лезть в рот при приеме лекарств и начали демонстративно смотреть в стол.

Что нейролептики могут делать с человеком, я уже знал по себе. Можно ли будет выдержать более высокие дозы? Неизвестно.

И что потом? После всех мучений доживать полоумным обитателем интерната для хронических психбольных, как кончил свою жизнь Варлам Шаламов? Даже если удастся восстановить мыслительные способности, стать инвалидом по психиатрии без каких-либо перспектив и ожидая в каждые советские праздники очередной принудительной госпитализации? Ничего этого страдания не стоили.

Все это было очень рационально. Реально же на решение, которое я принял 5 декабря, больше всего повлияли жуткие условия свердловской пересылки, безнадежность ситуации, страх перед нейролептиками, затянутое ожидание нового этапа и нового набора мучений. В бушлате у меня было свежее лезвие бритвы «Нева», расколотое надвое, дабы не обнаружилось на шмонах.

Вечером я переместился на нижнюю шконку, достал обе половинки лезвия, связал их ниткой. Слева на внешней стороне скатал, насколько это было возможно, матрас вдвое, чтобы кровь впиталась и не пролилась на пол.

Вечером я дождался, когда зэки улягутся спать — кроме Перминова, в камере находились еще двое транзитников. Резать было больно, это пришлось делать резко, один порез и еще другой. Теплая жидкость растеклась по телу.

Уже левой рукой я попытался для верности достать и вену на правой, но ослабевшая рука промахнулась, оставив надрез мимо вены.

Обычный звон в ушах стал нарастать, заглушая все прочие звуки, превращаясь в звенящий сплошной гул. Сознание затуманилось, поплыло, уже не было больно, тело потеряло чувствительность или же это «Я» расставалось с телом. Потом гул начал так же гладко стихать. Наступила спокойная темнота.

Чтобы понять это, нужно было вырасти в тоталитарном обществе, где с детства всех заставляли ходить строем и где самым смертным из всех смертных грехов был грех «противопоставить себя коллективу». Такое обвинение звучало страшно на всех уровнях - от школы до Политбюро. Это был некий далекий аналог церковного обвинения в ереси, который влек за собой также нечто вроде экскоммуникации.

Тем не менее, двигаясь годами синхронно вместе со всеми, в конце концов, даже самый последний конформист начинал чувствовать спонтанное желание отказаться исполнять приказы. Остаться стоять после команды «Марш!», начать писать поперек линованной бумаги бюрократических форм и в ответ на вопрос: «Признаете ли себя виновным?» — сказать:  «Нет». Потому что каждое исполнение приказа навсегда убивало какую-то клетку человеческого «Я», и ей больше никогда не суждено было жить и развиваться. Наверное, это уже было достаточной причиной.

Затем следствие все-таки было не просто юридической процедурой. Великий поэт Велемир Хлебников, умерший от голодовки вскоре после революции, говорил: «Участок —великая вещь! Это — место свиданья. Меня и государства». И вот на допросе Это я сидел лицом к лицу с «государством» и наблюдал, как оно мрачнеет после каждого моего «нет». И это доставляло странное удовольствие.

Вспоминались слова сталинского зэка, который говорил примерно следующее: «Следователя нужно оставлять раздраженным, доведенным до бешенства, проигравшим в дуэли между безоружным человеком и махиной подлости и садизма». В такой ситуации каждый чувствовал бы себя немного античным героем — побеждающим циклопа, титана, ну, или, точнее, горгону Медузу.

Узнав, что я политический, малолетки взялись меня подкарм-ливать. Сначала они прислали конем немного сахара, потом — пару пачек сигарет «Прима». Для самих малолеток «Прима» считалась табу. Среди правил этого дикого племени попадались и такие, по сравнению с которыми жизнь ортодоксального иудея должна была казаться вызывающим либертинажем. По политическим причинам малолетки не носили и не употребляли ничего, что было красным или имело красную упаковку — как «Прима». Объяснялось это как протест против назойливого коммунистического кумача.