Шар и крест

изделия глашатаев нашего безвластия – газеты

Вера – частное дело, ей здесь не место… Но говорить в публичном месте о священных и глубоких личных чувствах – это безвкусно! Вот именно, безвкусно. (Слабые аплодисменты.) Я бы сказал, нескромно. Да, так бы я и сказал, хотя и не отличаюсь особым благочестием.

То, что вы делаете, по-моему, так глупо, что это должно быть правильно

вы сами чувствуете, что от Бога, а что – нет. Почему же вы верите догме, а не себе?

На самой вершине страха мы обретаем непостижимый покой

– Знаете, что я всегда говорю молодым?
– Поскольку мне перевалило за сорок,– мрачно сказал Тернбулл,– я слишком рано явился в мир, чтобы это узнать.

Шар – логичен, крест – нелеп и произволен. Шар в ладу с самим собою, крест себя отрицает. Крест – это спор противных друг другу линий, и примирить их нельзя. Он противоречив по самой своей форме.

Нелепость вашего предания ясна всякому, кто знает сей мир тем знанием, которое велит нам избегать сквозняков и нищих. (о вере)

Вы говорите, крест – нелеп и произволен. Форма креста произвольна и нелепа, как человеческое тело.

Человек – это противоречие: он тем и выше собратьев своих, животных, что способен к падению.

Кто безумней - испанский священник, допускающий тиранию, или прусский философ, восхищающийся ею? Кто безумней - русский монах, отговаривающий даже от праведного гнева, или русский писатель, вообще запрещающий сильные чувства? Если мир оставить без присмотра, он станет безумней любой веры.

Я думал, что христиане - ханжи, и, честно говоря, терпел их. Я вижу, что вы искренни - и душа моя возмутилась. Вы тоже, смею предположить, думали, что атеисты - просто циники, и терпели их, но меня вы терпеть не можете, как и я - вас. Да, на плохих людей не рассердишься. Но когда хороший человек ошибается, вытерпеть это невозможно.

- Не будем спорить о словах, - сказал незнакомец.

• Почему же, - спросил Макиэн, - о чём же тогда спорить? На что нам даны слова, если спорить о них нельзя? Из-за чего мы предпочитаем одно слово другому? Если поэт назовёт свою даму не ангелом, а обезьяной, может она придраться к слову? Да чем вы и спорить станете, если не словами? Движениями ушей? Церковь всегда боролась из-за слов, ибо только из-за них и стоит бороться.

Пытать людей нельзя, и если даже их пытает церковник, надо схватить его за руку. Но ваш Толстой говорит, что никого никогда за руку хватать нельзя. Так кто же безумен – мир или Церковь?

Он испытывал чувство, знакомое многим людям, которых пригласили к чаю или к ужину: ему казалось, что он ныряет в небо.

- Уж не становитесь ли вы агностиком, - спросил Тернбулл.

• Да поймите вы! - крикнул Макиэн. - Все христиане агностики. Мы только и знаем, что человек - это человек. А ваши Золя и ваши Бернарды Шоу даже в этом ему отказывают.

Отец верил в цивилизацию – многоэтажную башню, построенную наперекор природе; другими словами, он верил в человека. Дочь верила в Бога, и была еще сильнее. Ни он, ни она не верили в себя, то есть не знали самой большой слабости.

Меня учили, что есть разница между травой и свободной человеческой волей. Ваша воля – не часть природы. Она сверхъестественна.

Дурак, который хотел, чтобы мы стали друзьями, подбавил нам бранного пыла. Вполне естественно, что другой дурак, толкавший нас к брани, сделает нас друзьями

...алое море заката казалось ему священной кровью, которой истекает самое сердце мира.