Самая страшная книга 2022

– Меня никак не зовут, – едва слышно прошептало оно. – Мне не успели дать имя. Меня сожгли в печке, едва я родился. У моей мамы было трое детей, и она не хотела еще одного.
– Меня зовут Аня, – сказала девочка со страшно обваренным лицом и слепыми белыми, будто сваренные вкрутую яйца, глазами без век. – Я забыла помыть посуду, и мой пьяный отчим засунул меня головой в большую кастрюлю с кипятком.

"Я видел, как они терзали ей руки и ноги зубами, срывая мясо и мышцы с костей… как содрали лицо, и самый крупный из монстров, очевидно вожак, примерил его вместо маски… Затем он когтями вспорол ей чрево, вырвал дрожащий сгусток, так и не ставший Фридрихом или Ребеккой, и пожрал на наших глазах, а она выла, выла…"

Волчиха больше не воет, только скребет по двери. Наверно, кончается. Это мама так говорила про бабушку, когда та умирала. Вот умрет Волчиха, и я останусь совсем одна в квартире, пока мама не придет.
Между косяком и дверью просовывается лезвие –длинный кухонный нож. Слепо шарит вверх-вниз: Волчиха пытается найти и откинуть крючок. Странная она: разве не видит, что дверь снаружи заперта на висячий замок? Про задвижку она не знает. А крючок мама давно сняла.

От огня стало уютно, потянуло спать, однако же испытания наши на сегодня не окончились. Теперь мы поняли, зачем на самом деле тащили труп.
Братья аккуратно уложили мертвого мальчишку в яму и старательно, чтобы не потерять жар, закопали его в угли. Аппетитно потянуло жареным мясом, наши животы заурчали хором.
Мне достались, пожалуй, самые несъедобные части: кисть руки и кусочек позвоночника с налипшими ошметками мяса. Все посчитали мою долю справедливой, потому что я позже других попал в стадо.

– Переборщил, Пустельга, – крикнул Игумен. – Он и полверсты теперь не пройдет. Прояви милосердие!
Человек, которого назвали Пустельгой, послушно кивнул и этим же кнутом принялся душить раненого строптивца. Мальчишка сопротивлялся изо всех сил: он мелко семенил ножками, хватался тоненькими пальчиками за петлю, смешно дергался и хрипел. И все же тощий Пустельга был достаточно силен и проворен, чтобы закончить это представление в считаные мгновения.

Бледное забытье раскрошилось от окрика и громкого треска. Будто над ухом кликером щелкнули. Или сломали сухую ветку.
– Ай-ай, быстро почеши вон там, возле пальцев! – Танюха вздрогнула до того резко, что напугала. – Нет-нет, чуть ниже! Еще пониже! О-о, да, деточка, в самую точку!
Она счастливо засмеялась, а Олег мягко помассировал ее пальчики с покрытыми серым лаком аккуратными ноготками. Чуть сжал, извернулся поцеловать в теплое бедро, под самой штаниной легких домашних шорт.

– Я п*дор@с, – вскинул голову Сережа, ожидая удара, почти желая его получить.
– А я Юрий Иваныч. Вот и познакомились. Пойдем, горе.

"К чему-чему, а к вонище Никита за эти месяцы так и не привык – с тех пор как сбежал от папы с мамой отстаивать счастье трудового народа. Война пахла порохом, но не только: еще мертвечиной, дерьмом полковых нужников, гнилью старых бинтов, вшивым бельем и нестираными портянками, гарью сожженных хат и йодоформом госпиталей. Всем тем, о чем не писали в своих сочинениях мсье Луи Буссенар и мистер Джек Лондон."