Lettres d'un insoumis

Гланое, не позволяй затащить себя в этот обывательский механизм, который спокойно, без преволнений, будет вести тебя до конца твоей жизни, именно это и есть тот подводный камень, на который толкает нас желание утвердить свое "положение": мы начинаем с получения диплома, затем получаем еще один, потому что мы должны продолжать, и так до тех пор, пока мы не закрепим свое положение, и вот мы захвачены, мы вынуждены продолжать, потому что мы когда-то это начали, мы становимся почтенным служащим, почтенным ученым, почтенным врачом, но на самом деле мы не более, чем почтенная серая заурядность.

Я пытаюсь не убежать от жизни, но

ТРАНСФОРМИРОВАТЬ её, даже если для этого придётся провести

десять лет в одиночестве и молчании. Я хочу преобразовать эту

жизнь, осветить её более высоким светом именно потому, что нахожу

«невыносимым» притворяться « будто всё как обычно», для меня

невыносимо жить в «наглухо приросшей маске»- и я действительно

считаю, что однажды вы найдёте этот образ жизни ВОИСТИНУ

невыносимым и что вы найдёте мужество сорвать ваши маски и ваши

меховые манто, под которыми вы прячетесь (не поймите превратно, я

всё же хотел бы видеть вас в манто!!!), чтобы пойти навстречу вашей

истинной сущности.

есть ещё один этап - проживаемый вами прямо сейчас -

который можно назвать « этапом концентрационного лагеря», где

вы замурованы в самой себе, сконцентрированы на этом

маленьком непостижимом осадке правды, вокруг которого вы

кружите, как арестант за своей собственной колючей проволокой.

И мы думаем, что обходим наши уникальные владения вдоль

внешних стен нашей неприступной цитадели, как бдительный

охранник - хотя на самом деле мы, фактически, бегаем по кругу

внутри первой ограды и, словно кружащиеся дервиши, ошибочно

принимаем нашу слепоту за ясность. Мы арестанты, и кажется,

что ничего не имеет реальности вне этой урчащей внутренней

напряжённости, а со временем само это урчание, кажется, теряет

свою реальность, и нас выбрасывает на громадный, пустой

«плац», где нас больше никто не зовёт, где нет больше ничего и

никого, где мы существуем только в некой разновидности

головокружительного спазма нас самих. И против этого забытья

нашей собственной реальности, против этого ОПУСТОШЕНИЯ

самих себя нам остаётся только последнее убежище: страдание

или тревога. Эти страдание и тревога служат нам последним

призывом к самим себе, последним принятием самих себя и

последней защитной оградой, за которой мы пытаемся удержать

пламя жизни, готовое вот-вот рассеяться; где мы пытаемся

зацепиться за последний образ самих себя, который лишь

благодаря нашей тревоге всё ещё может остаться живым. На этой

стадии не остаётся больше ничего реального, кроме страдания

или желания страдать, как защиты против нашей собственной

пустоты; и мы отклоняем всё, что могло бы лишить нас этого или

облегчить это - потому что мы слишком боимся остаться

невесомыми; ибо это страдание - последний вибрирующий узел,

где мы ещё можем держаться.