Тот, кто ловит мотыльков

Трудно плакать с чашкой горячего напитка в руках. На то и был циничный расчет Сергея, не выносившего женских слез.

... у бабушки сразу все просто. Уважаем хлеб – значит, уважаем! И сегодня уважаем, и завтра. Все всегда одинаковое.
Это и есть счастье. Когда твердо знаешь, за что похвалят и за что прилетит. И ничего не меняется.

«О Господи!» – мысленно выдохнула Маша. Альберта она видела уже четырежды, и это было на четыре раза больше, чем ей бы хотелось.

До вечера ходила и раздумывала над этим разговором. Оказывается, малые перемены бывают нужны, чтобы не позволить совершиться большим переменам!

За все эти годы она так и не привыкла к способности Илюшина попадать с завязанными глазами даже не в яблоко, а в высунувшегося из него на секунду червяка.

... когда разговариваешь со свидетелями, очки надевать нельзя. Люди должны видеть твои глаза. Для многих темные стекла действуют как шторка, отсекающая возможность откровенности.

Всё-таки права была бабуля, утверждавшая, что одними из самых необходимых навыков для современной женщины является умение водить машину и пользоваться огнестрельным оружием. Борщ за тебя могут сварить в ресторане, пол помоет домработница, а вот застрелить какого-нибудь ублюдка нужно уметь самой.

С такими людьми, как Альберт, беда в том, что в самую невинную и простую фразу они способны вписать бездну посторонних смыслов и выбрать из них один, чтобы оскорбиться.

Маша уже давно ощущала себя не жилеткой, а эмалированным тазиком, в который собеседницу тошнило непереваренными эмоциями.

"Нету больше трикотажных кофточек, – сказал себе Бабкин с грустью. – Есть худи, пуловер, джемпер, толстовка, бомбер, лонгслив, свитшот и, господи прости, худлон. А кофточек нету. Зайди в магазин, спроси у консультанта: есть у вас кофточки? Погонят прочь веником и плюнут вслед".

Домашнее хозяйство, как вы могли заметить, полностью переложено на плечи прислуги. Он годами ведет праздный образ жизни. Разумеется, для выживания ему пришлось мимикрировать! Наш Юрик из молодцахолодца превратился в подкаблучника, тихушника, угождающего жене в надежде, что ей не придет в голову заменить его на выставочную модель.

Великолепная точеная голова сидела на вяловатом, местами пухлом теле, Илюшин наметанным взглядом определял эту вялость, телесные излишки, несмотря на то, что Лев Леонидович был прикрыт просторной рубахой, мягкими широкими брюками, трикотажным жакетом, выглядевшим так, словно его вязала неумелая подслеповатая бабушка и, следовательно, обошедшимся Медникову недешево. Жакет, при всей его нелепости, очень ему шел.

Оксана – человек необычайно деятельный, энергичный. Она из тех, кто с полным основанием мог бы внести в свое резюме это пошлое выражение: «с активной жизненной позицией».

Неприятно чувствовать себя взрослым, разрушающим песочный замок, построенный ребенком.

У меня жена – католичка, коечто мне рассказывает. Она говорила, что раньше реквиемом называлась заупокойная месса.

... сошлись на инструкции – и они сойдут за оправдание чего угодно.

... вопрос психологической гигиены – не позволять себе сваливаться в старческое брюзжание по поводу всего, что не вписывается в его рамки прекрасного – довольно узкие рамки, если уж говорить начистоту, и довольно архаичные.

Он, Сергей Бабкин, лишен способности, отсыпанной Илюшину сполна, – способности улавливать и выстраивать закономерности из месива данных. Ах да, чуть не забыл: ключевое слово – «верные». Верные закономерности.
«Как называется эта способность? Черт, ведь помнил! Апофигения, что ли».
– Точно! – вслух сказал он. – Илюшин – апофигений.