Риф

Каждый называет варварством то, что ему непривычно. Это ведь зависит от ракурса, разве нет? Если закрыть глаза на предысторию, то «Поле молний» – это просто четыреста стальных стержней, не более. Где разница? В какой момент обыкновенный бытовой предмет – например, сушилка для бутылок, – становится произведением искусства? Почему ты считаешь, что студенты, просящие у тополя защиты – суеверные дурни, а люди, которые платят деньги, чтобы увидеть стальные штыри в пустыне, – ценители высокого искусства? Ведь в обоих случаях мы имеем дело с ритуальным мышлением.

"...Настоящее дирижирует прошлым, словно музыкантами оркестра...поэтому прошлое кажется то ближе, то дальше. Оно то звучит, то умолкает. На настоящее воздействует лишь та часть прошлого, которая нужна, чтобы либо высветить это настоящее, либо затемнить его..."

Итало Звево,
<Самопознание Дзено>>

"...Если начнем вычеркнуть из истории сомнительных персонажей, у нас не останется истории..."

"...что поделать, если чужое личное пространство - самый лучший материал для создания чего-то нового?.."

"...PHECH - сокращение с латинского post hoc ergo propter hoc: <после того, значит вследствие того>>..."

"...я её ненавижу. То есть люблю, наверно, о скорее абстрактно, потому что дочь должна любить свою мать, так принято, а ненавижу - вполне конкретно и за вполне конкретные поступки..."

"известная и заезженная до дыр цитата из Ницше <что не убивает - делает тебя сильнее>>- это полная херня; у страданий нет шкалы качества, они не очищают, не закаляют и не делают тебя лучше; ты просто учишься жить дальше - с вечной поправкой на новый опыт, вот и все; или не учишься, и тогда тем хуже дя тебя..."

В самом читальном зале тоже была своя отдельная достопримечательность – на северной стене висела небольшая латунная табличка с надписью Deus abest. Amor abest. Calorificatio abest, что в переводе с латыни означало «Бога нет. Любви нет. Отопления нет». Историю таблички Ли узнала от Гарина. Зимой 1986 года из-за аварии в котельной на кампусе – в северной его части – возникли серьезные проблемы с отоплением; настолько серьезные, что в некоторых корпусах пришлось прочищать и разводить давно заброшенные камины и топить дровами. Студенты и преподаватели посещали занятия в куртках и шапках, затем, после многочисленных жалоб, занятия все же отменили – до тех пор, пока не исправят котельную. Но был один профессор – Лоуренс Гастингс, преподаватель латыни, специалист по римской поэзии, который славился тем, что жил по очень строгому, годами отработанному расписанию и не желал менять свои привычки даже из-за дурацкого отопления; с утра он вел занятия у студентов, затем ровно час гулял в ботаническом саду, потом в три – ровно в три, и ни минутой позже (студенты даже сверяли по нему часы) – он заходил в читальный зал, садился за стол у северной стены и работал там до пяти – переводил «Энеиду» Вергилия, потому что, по его мнению, все существующие переводы, включая драйденовский, никуда не годились. В читальном зале с отоплением тоже были проблемы, но его, в отличие от других корпусов, не закрыли – как раз из уважения к профессору Гастингсу; или, точнее, из-за страха разозлить его, нарушить его ритуал. К тому моменту он преподавал уже пятьдесят лет и был чуть ли не главной достопримечательностью университета. И весь февраль, пока чинили котельную, профессор Гастингс приходил в читальный зал ровно в три часа дня, здоровался с сотрудниками и, подойдя к своему именному рабочему столу, трогал батарею. Затем оборачивался к сидящим за соседними столами коллегам и студентам и своим громогласным голосом произносил: Deus abest. Amor abest. Calorificatio abest! Эту фразу он повторял каждый день, трагическим и полным значения тоном, и в какой-то момент – здесь история не уточняет, было ли это спланировано или же все случилось спонтанно – его студенты вскочили с мест и так же торжественно, в один голос ему ответили: Calorificatio abest! Сложно сказать, зачем они откликнулись в первый раз – был ли это жест уважения или простая ирония, хотели подколоть старого ворчуна. Возможно, они и правда просто валяли дурака, но получилось так весело и странно, и самое главное, единогласный ответ студентов так понравился самому Гастингсу, что на следующий день все повторилось. И через день тоже. И каждый день после. И так внезапная шутка постепенно стала ритуалом: профессор заходил, произносил свои латинские реплики, и все студенты и сотрудники читального зала торжественно откликались: «Calorificatio abest!»

Конец у всей этой истории трагичный – ну, или как посмотреть – в самом начале марта 1986 года старый профессор впервые за пятьдесят лет своей академической карьеры не явился в читальный зал. Его не было в три часа дня, его не было в три часа и одну минуту, его не было в три часа и две минуты. И все студенты в зале тревожно озирались, переглядывались и проверяли свои хронометры. В тот день выяснилось, что профессор умер у себя дома, в постели. И чтобы как-то почтить его память, студенты с разрешения попечительского совета повесили над тем самым местом, где он любил работать, латунную табличку: Deus abest. Amor abest. Calorificatio abest. С тех пор каждый год, в день его смерти студенты-латинисты неизменно собираются в читальном зале, одетые в куртки, шапки и варежки, читают вслух сделанные Гастингсом переводы Вергилия и ровно в три часа дня в один голос, подняв руки, произносят, как тост: Calorificatio abest! А потом расходятся по своим делам.