Собственные похороны мне решительно не нравились. Слишком много суеты, шума, да и наблюдать за всем со стороны — удовольствие сомнительное. Меланья, конечно, не придумала ничего умнее и нацепила на меня огромные наушники правнука. Клоунада. Всю жизнь был видным мужчиной, а хоронят как старого диджея.
Зато собрались все мои женщины. Сидят у гроба рядком, пьют моё вино, носами шмыгают. Старика уважили.
Вот Сильвия, подходит к гробу и тихо кладёт рядом со мной дешёвый кулон-сердечко. Следом Элиза опускает туда же флакон приторных духов. Смешные девки, не зря я их выбирал. С женщиной, у которой всё в порядке, хлопот не оберешься. Там ведь надо соответствовать, терпеть характер, ухаживать по-настоящему да ответственность нести. А эти до меня уже были искалечены. Одна после садиста через дурку прошла, другая от собственных комплексов задыхалась. Купишь такой флакон духов, принесёшь отрез на юбку, по голове погладишь — и ты уже благодетель, спаситель. Они мне в рот заглядывали, а я пользовался моментом. Никому не помогал просто так, ни от чего по-настоящему не спасал, жить к себе не звал. Зато гулял знатно, мужиком рядом с ними себя чувствовал.
Софья тоже плачет, подходит и бросает прямо в гроб искусственный жемчуг. Красивая была баба, горячая, всё при ней. Когда она от меня залетела и вернулся её муж, шуму было на весь Берд. Машину мне расколотил. Она тогда сама решила в семье остаться, меня прогнала. А я что? Я сильно и не настаивал. Мне же так было проще — чужого мужа из семьи не выживать, ответственность за ребёнка на себе не тащить. Тридцать лет прошло, а она сидит на моих похоронах и думает, что это злая судьба нас разлучила. Им проще верить, будто я принёс себя в жертву во имя их покоя. Я не спорю.
Только перед Сусанной мне до сих пор слегка не по себе. Она долго стояла в стороне, поджав губы, а теперь подходит и кладёт мне в ноги мои старые рисунки. Однажды ты крикнула: «Ты опоздал!». И дело было не в том, что я приехал поздно, ведь к ночи мерзавец Каро уже всё сделал. Я влетел в дом, избил его до полусмерти и даже выдавил из себя: „Поехали, я женюсь“. Но правду мы оба знаем, да, Сусо? Ты посмотрела мне в глаза и всё поняла. Взять за себя женщину, которую силой взял другой? Нет. Такая ноша не по мне. Ты всё поняла и своим криком дала мне выход, так что я ушёл, оставив тебя насильнику. Как удобно, когда вы сами решете всё за нас и своей гордостью прикрываете нашу трусость.
Но больше других меня удивляет Меланья. Законная вдова сидит во главе стола с вечным каменным лицом. Хозяйка. Сколько крови и позора ты от меня натерпелась на глазах у всего Берда. Проклинала, била тарелки, чернела от злости, но терпела. С детьми в нашем городе тебе было некуда деться, ведь развод — это клеймо на всю жизнь, и родня тебя назад бы точно не приняла. Я это знал, поэтому руки были развязаны. Ты оказалась заперта в моем доме, как в клетке, а я творил что хотел. Отстирывала рубашки после моих любовниц, варила обеды, вытаскивала из запоев. Грязную работу тоже делала ты — ходила позорить моих баб, а я отсиживался в тени. И перед людьми меня прикрывала. Для города мужик остаётся уважаемым, если дома всё в порядке, дети сыты, а жена молчит, даже когда он не вылезает из чужих постелей. А теперь ты наливаешь моим пассиям вино, подкладываешь еду, держишь марку. Тебе проще разыграть великое всепрощение, чем признать перед всеми, что твой муж был обычным кобелем и просто сломал тебе жизнь.
Вот и весь цирк. Сидят, ревут, слушают друг друга, вспоминают меня как лекаря душ и думают, что прикоснулись к настоящей любви. Я же просто прожил жизнь сладко, сыто, в своё удовольствие и без последствий. Спи спокойно, мастер Симон, ты их всех переиграл.
Священник затянул отходную молитву. Всё вдруг зашумело, и звук стал гулким рокотом волн. В детстве мать рассказывала о море, которое приходит за человеком после смерти. «Море, — мелькнула самодовольная усмешка. — Ну надо же. Значит, заслужил».
Но гул тяжелел, становился плотным, без всякой магии и поэзии. Это был конец. Ни Высшего Суда, ни взвешивания грехов, ни райских кущ. Заканчивался короткий срок, отведенный душе, чтобы поболтаться над землей и посмотреть на собственные похороны. Из тумана не выйдет девочка с прабабкиным веретеном, чтобы даровать прощение. Со всех сторон наползала глухая, жадная пустота — абсолютное ничто, в котором предстояло раствориться без следа. Последний взгляд на плачущих внизу женщин, на сломанные судьбы, о которые было так сладко греться. И прежде чем тяжелый гул окончательно стёр сознание, в темноте вспыхнула одна-единственная, самая последняя мысль о том, как хорошо, что они так ничего и не поняли.
6 понравилось
