Папа

Там, вдалеке, но довольно близко, чтобы не превращаться в белую точку, летит самолет. Андрей следит на ним взглядом, не отрываясь.
— Любишь самолеты? — спрашивает Юля.
— Да ты что! — смеюсь я. — Он летать до смерти боится!
— Правда? — удивляется Юля.
И тут я замечаю, с какой грустью и в то же время, с каким восхищением Андрей смотрит в небо. Раньше никогда мне не приходилось ловить такой его взгляд. Как будто не самолет летит там высоко, а его мечта, вся его жизнь, стремительно улетает навсегда. И меня вдруг осеняет. Я вдруг понимаю, насколько сильна была его детская мечта стать летчиком. У меня даже сердце сжимается. И Юлино удивление понятно, потому что так на самолеты может смотреть только человек, который смертельно по ним скучает.
— Правда, — отвечает Андрей, оторвавшись от неба. — Очень боюсь летать.

Они оба с Владом на момент той встречи были достаточно взрослыми людьми, чтобы не строить иллюзий. Иногда оставались друг у друга на ночь, но не намекали на серьезные отношения, не вязали узлов обязательств.
«Было ощущение, — вспоминает Андрей, — что мы как будто присматривались друг к другу, прощупывали, достаточно ли прочный лед, чтобы двигаться дальше».

Они говорили очень спокойно, разбавляя холод фраз горячим глинтвейном. Со стороны могло показаться, что они обсуждают прошедший день или местные склоны, но на самом деле в тот момент, в тот самый вечер перед новым годом, решалась вся жизнь моего отца.

Эти отцовские истории становятся моей наградой за каждый день, проведенный с учебниками. Я снова открываю неизвестные стороны характера Андрея, его переживания. И чем больше он рассказывает, тем отчетливее я осознаю, что хочу быть похожим на него. Хочу быть таким же преданным отцом своему ребенку, ведь когда-то же у меня будет ребенок. Хочу так же сильно любить девушку, на которой женюсь, как он любит Влада. Хочу уметь так же виртуозно удерживать баланс между разными гранями жизни.

Я киваю. В чем мое восхищение совпадает с мыслями доктора, так это в том, откуда, черт возьми, отец берет столько сил! Он же человек, в конце концов, простой человек! Слушая истории вечерами, я поражаюсь его целеустремленности и терпению. И это касается не только ситуации со мной. Работа, учеба, — да все в его жизни было непросто, все было преодолением, все было как будто вопреки, и всего, что имел, он достиг сам. И с тем же рвением, с каким строил свою жизнь, он ломал и перекраивал ее сначала из-за меня, а потом из-за травмы Влада. Ведь по сути, он слил абсолютно все, что имел, и ни разу с тех пор не пожалел об этом. Ни словом не обмолвился, как же так. Ни намека на сомнения я не видел у него в глазах. Он прет, как танк. Он как машина, заведенный механизм, для которого не важны обстоятельства. То есть, он привык жить в комфорте, в большой квартире с кучей всяких гаджетов, он любит пить шампанское по утрам и ужинать в дорогих ресторанах, а тут же у нас совершенно другие условия, но его это не парит. Даже меня парит, и я иногда ною, а он как будто не замечает ничего — только движется к намеченной цели сквозь любые преграды.

— Конечно, ты не ребенок, Юр, — говорит он. — Раз осмелился открыто сказать о своих чувствах, то уже ответственный мужчина. И как ты на это решился все же?
— Я хотел быть как ты, — отвечаю тихо, опустив глаза.
— Как я? — смеется Андрей. — Да ты что! Я всю жизнь был трусом!
— Да прям!
— Я всегда боялся, Юр, правда. И начал бояться, кажется, даже раньше, чем все нормальные дети. Сначала себя, потом окружающих, потом самолетов, потом близких отношений, потом потерять тебя… Я не пример смелости уж точно.
— Да ну тебя! — машу рукой. — Я тебе о серьезных вещах говорю, а ты… Ты иногда такой дурак, пап!

В общем, многие семьи моих одноклассников жили примерно по такому же сценарию: пьянки, веселые гулянки, тяжелые безрадостные утра, вечный поиск праздника по минимальной цене.

Папа? Какого черта! Папу-то я ожидал увидеть меньше всего. Деда Мороза или тренера сборной Бразилии по футболы — еще куда ни шло, но папу… Вот это номер!

— Да у тебя нет ничего! — смеялся Андрей.
— Отстань! — бурчал я как будто недовольно, — Мне лучше знать!
Он усмехался, а я вставал рядом, брал свою собственную бритву, свою пену для бритья и начинал мужской ритуал. И каждый раз я мечтал, чтобы только эти утра длились подольше. Я бы лучше пропустил завтрак, но постоял, растягивая процесс бритья, рядом с отцом в наполненной паром ванной.

Постепенно я окончательно понимаю: то, что Андрей гей, не делает его плохим или хорошим. Это не определяет его как человека и уж тем более как отца. А отец он такой, каких еще поискать. Перебираю семьи своих одноклассников, пацанов из команды, — не у многих отцы сильно вникают в их жизнь. С отцами сейчас вообще напряженно, и уж если попался хороший — держись за него, а не за какое-то вшивое общественное мнение.

— Завтра Порт Авентура.
— Это что?
— Парк развлечений. Там круто!

И как у нее это красиво получилось! То есть, обычно, когда девчонка кусает такие лошадиные порции, это выглядит отвратительно, и ты сразу представляешь ее жирной в будущем, а у Верки так изящно выходило, так вкусно, что сразу хотелось ей еще торт купить.

Она поддерживает меня, а в перерывах смачно уплетает клубничный десерт. И так она его ест, что я оторваться не могу, как в рекламе, честное слово. Сижу напротив нее, подперев руками подбородок. Верка подносит ложку с клубничным муссом ко рту, съедает все, а потом облизывает губы. Я бы так и просидел с ней всю жизнь.

Чем больше открываются мне Андрей с Владом, тем больше я замечаю, насколько у них все трогательно. И забота эта… Вообще, моему отцу оказывается очень нужна забота. Он сам был чрезвычайно ответственным, пока мы жили вдвоем, просто непоколебимым, а теперь как будто расслабился. Каждому, наверное, даже самому сильному мужчине нужна забота, нужно, чтобы кто-то вот так периодически запрещал работать за компьютером, беспокоясь о здоровье.

— Ты влюблен?
— Да фиг знает! Она классная, с ней я себе нравлюсь.
— Значит, влюблен.
— Да ладно!
А сам думаю, я хотел бы класть ей на плечо голову, как отец Владу. Черт возьми, очень хотел бы! И сидеть с ней, уткнувшись в разные книги целыми днями, наверное, тоже хотел. Секс, конечно, тоже прикольный, но почему-то мне сейчас кажется, это не главное. Вернее, главное, но не настолько. Ведь сексом можно почти с кем угодно заниматься, а читать, положить голову на плечо или совсем не париться о вскочившем на лбу прыщике… Это совершенно другое.

Был гомосексуализм как непонятное, чуждое советскому менталитету, то ли движение, то ли криминальное увлечение, то ли заболевание. Но геев в нашей стране не было. По крайней мере, в той стране, в которой жили мои родители. Это как рассказать кому-то сейчас, что ты пришелец с другой планеты, и тогда черта с два кто-то поверит, что ты прилетел с миром.

Андрей становится вдруг очень грустным. Видно, прошлое затянуло его в зыбучие пески. А я уже не могу остановиться. Я влез в его душу, и мне хочется побыть там подольше. Мне там нравится, потому что у него прекрасная душа, хоть и исцарапанная вдоль и поперек.