Очерки славянской мифологии

...весной 1913 года в с. Лох Саратовской губ. на сельском кладбище было разрыто несколько могил, из которых были вынуты гробы и вскрыты. Между прочим, был разбит гроб крестьянина Василия Ушакова, умершего от водки; у трупа были отрезаны по колени обе ноги, которых не нашли. "Это кощунство объясняется суеверием. После смерти В. Ушакова в селе стал ходить слух, что на покойнике по ночам "черти ездят"; при наступлении полночи покойный Ушаков, "как лошадь", носится по полям, по озимям и выгону. От этого в селе ждали несчастья: "Дождя не будет", - говорили старики. По-видимому, кто-то решил избавить общество от несчастья и отрезал покойнику ноги, чтобы тот не бегал.

Волынские крестьяне рассуждают так: "Если похоронить самоубийцу возле кладбища, то он будет людей лякаты (т.е. пугать людей), если в лесу или на горах, то буде товар лякаты (т.е. пугать скот); во избежание того и другого в могилу самоубийцы вбивают осиновый кол и обсыпают ее маком, со словами: "тогда будешь ходыты, як мак переличишь" (т.е. когда пересчитаешь мак); выйдя из могилы, самоубийца будет сначала собирать и считать маковые росинки, а тем временем запоет петух, и ему придется возвратиться в могилу. [Пероговский 1879, с.4]

Малорусы рассказывают следующую историю о том, почему души опившихся вином поступают в полное расположение дьявола. Будто бы, когда Христос с апостолами ходил по земле, то они зашли в хату черта. Черт сейчас же стал их угощать горилкой, которую люди тогда еще совсем не знали. Апостолам Павлу и Петру понравилась горилка; когда черт подал им по две чарки, Павел сам попросил третью. Черт подал, а потом стал просить у апостола плату за третью чарку и взял шапку Павла. Денег ни у кого не оказалось. Тогда Христос сказал черту: "отдай шапку, а плата тебе будет другая: котори люди будут вмирати з горилки, тих души будут твои". [Данильченко 1869, №41, с.188]

"На заре девушки наши идут к реке за водой; беда неосторожной, которая забыла взять с собой полынь или любысток - т.е. зорю. Русалка бросается на дивчыну, спрашивает у ней: "полынь или петрушка?" Если та ответит "полынь", русалка убежит; если же "петрушка", - водяная красавица защекочет до смерти земную и увлечет ее в реку. При слове "полынь", русалка обыкновенно с досадой отвечает: "Сама ты згынь"; а если она к мужчине обращается: "Сам ты згинь, ты не мий!" На слово "петрушка" русалка говорит "ты моя душка!" и потом щекочет" [Маркевич 1860, с. 80-82].

"Когда войско Фараона потонуло в Черном море, все утонувшие обратились - мужчины в водяных, а женщины и дети в русалок, и партиями разбрелись по морю и по рекам. Вид они имеют: верхняя часть тела до пупа человечья, а нижняя - рыбья. Они иногда останавливают на море корабли и на реках лодки и спрашивают: скоро ли будет страшный суд? продолжают ли дети носить под праздник Рождества Христова "вечерю" своему крестному отцу и своей крестной матери? Получив на первый вопрос утвердительный, а на второй отрицательный ответ, радуются; в противном же случае с досады даже топят корабли." [Иванов П. 1893, с. 68]

Кровно обиженный кем-либо чувашенин лишал себя жизни через повешенье на воротах своего обидчика. В объяснение этой своеобразной мести до сих пор указывалось только одно соображение: будто бы обидчика, на воротах дома которого найден удавленник, "засудят" несправедливые судьи. <...> С точки же зрения выясненных нами народных представлений об удавленниках чувашский обычай "сухой беды" получает глубокий смысл: удавившийся на дворе своего обидчика чувашенин поселяется чрез то самое на данном дворе в виде страшного загробного гостя.

Один батуринский житель просил себе земли у князя Гетмана, проживавшего там же в Батурине. Этому просителю определено будто было дать земли столько, сколько он без отдыха пробежит. Проситель был так силен, что пробежал без отдыха от Батурина за деревню Верхолесье (более 10 верст); там, близ военной дороги, около Галаго, упал, и, падая, еще протягивал вдаль правую руку и, кладя ее на землю, говорил: "и се ще (ище) мое". <...> Ныне каждый мимоидущий или едущий обязан бросить что-нибудь на эту могилу, как бы в утоление алчности покойного. [Базилевич 1853]