Крылья

Так я и знал, – пробормотал Илка. – Молниями они командуют. Стихиями повелевают. Натиск тысячных армий отражают в два счета. А жрать, как всегда, нечего.

Все свободны в своих поступках. Только одни могут позволить себе все что угодно, а другие – нет.

Нужно уметь отпускать.

Каждый человек сам себе разбойник и душегуб. Людям настолько противно быть людьми, что они постоянно мечтают обратиться в свинское состояние. Любым способом.

Жизненный опыт Фамки гласил: с помощью одних философских изречений в мире ничего не меняется.

Были ли дороги опасны? Наверное, были. Впервые услышав тоскливый, как сама зима, вынимающий душу вой, Варка перепугался до обморочной тошной дрожи. «Это волки, – растолковали ему, – волки сбиваются в стаи», и он успокоился. На волков он был согласен. Что такое волки по сравнению с мантикорами? Милые добродушные зверюшки.

Один против троих – подвиг, все на одного – подлость. Ты – герой. Я – подлец. Только от моей подлости польза, а от твоего подвига…

Варка тяжело вздохнул, по кусочку отскреб себя от пола и, к великому огорчению Фамки, полез за печку, утешать.

— Душа устала, — с тоской сказала Фамка. — Это ты голосом поёшь. А он ради нас душой торговал.

— Дом спалите, — ворчала Фамка, но щепки не отбирала. Ее мнение на этот счет было простым и ясным, как вся трущобная мудрость Нор: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось».

Курицы решили, что ему полегчало, но Варка-то знал: эта микстура — такая мерзость, что даже мертвый плеваться начнет.

В этот момент в трогательное объяснение вклинился Илка.
— Слышь, красавчик, — спросил он, становясь рядом и тоже глядя вниз, — ты мог бы отсюда...
— Спрыгнуть? — ухмыльнулся Варка. — Вы чё, сговорились, что ли?

... Так что придется сражаться. Защищать наши дома и наших женщин.
— Каких еще женщин, — удивился Варка, — куриц, что ли?
— Да уж какие есть.

— Да за что его любят, как не за внешность! Курицы-то наши, все как одна… Лю-убят. За что, а?
— Может, за то, что он спас им жизнь. Кормил, оберегал, защищал… Женщины, знаешь ли, ценят такие вещи. По-моему, это единственное, что они ценят по-настоящему.

Снеги белые, пушисты
Покрывали все поля.
Одного лишь не покрыли
Горя лютого мово…

День горюю, ночь тоскую,
Потихоньку слезы лью.
Слеза канет, снег растает,
Горе воды унесут, —

— А сколько у нас денег? — нехорошим голосом спросил Илка.
Тут господин Лунь спустился с небес на землю, до боли знакомым движением запустил руки в свою слипшуюся от воды шевелюру.
— Так я и знал, — пробормотал Илка. — Молниями они командуют. Стихиями повелевают. Натиск тысячных армий отражают в два счета. А жрать, как всегда, нечего.

«Ничего не меняется, — с тоской подумала Фамка, — сколько лет этому гобелену… а ведь и сейчас все то же».
— Ничего не меняется, — раздался хриплый голос за ее спиной. — Время кусает себя за хвост. Люди никогда ничему не учатся.