Будущее

— Кажется, я наделал массу вещей, которые делать не собирался. Знаешь, как бывает?

Она жмет плечиками, хлопает ресницами.

— Твердо решишь никогда не делать что-то, а приходишь в себя, когда уже по локти в нем, в этом самом, и заднего хода уже не дашь, — объясняю я. — И не поймешь, как так случилось. И спросить не у кого. И поговорить об этом не с кем.

Мне очень хотелось понять, почему Микки Маус веселиться, чему радуется. Старался почувствовать то, что чувствовал гребаный мышонок, и не мог. Но мне, наверное, до сих пор кажется, что он знает секрет детского счастья. Барыжа им, Микки Маус и выстроил свою империю на сотни миллиардов.

Вечная жизнь и бессмeртие — это ведь не одно и то же. Вeчная жизнь тут. — Oн притрагивается к своей груди. — А бессмeртие здесь. — Eгo палец касается виска. — Вечная жизнь, — oн ухмыляется, — включена в базoвый соцпакет. А бeссмертие доступнo тoлькo избранным. И думаю… Думаю, вы бы могли дoстичь его.

Правила снимают ответственность

— Я не люблю композит! — объясняет старик. — Композит не ржавеет. Сто тысяч лет пройдет — а ваши стулья будут все такими же. Империи разрушатся, человечество вымрет, но посреди пустыни будет стоять сраный стул!

Быть ожиревшим, быть чахлым, запаршиветь и покрыться прыщами, горбиться или косолапить — позорно и омерзительно. Отношение к тем, кто запускает себя — как к прокаженным. Отвратительнее и постыднее — только старость.

Миром правят не деньги. Миром правят эмоции.

Если ты гниешь, по крайней мере есть надежда, что однажды все кончится.

...откуда у женщины в белом такой пиетет перед игрушечным медведем - может быть, потому что он - полномочный посол в этом кресле кого-то другого, живого, любимого?

Есть воспоминания, которые не меркнут ничуть, сколько бы времени ни прошло. У каждого хранятся в прошлом события, которые по первому слову предстают перед мысленным взором так же четко и ярко, как если бы это случилось вчера.

У каждого из нас есть люди, которых узнаешь и через сто лет, и в любом гриме.

- Увы, само собой ничего не происходит, - вздыхает Шрейер. - Животное из себя надо вытравливать.

Камера нацеливается на мертвеца. Здорово: у кого-то дела идут еще хуже, чем у меня.

"Европа. Грандиозный гигаполис, подмявший под себя половину континента, попирающий землю и подпирающий небеса."

"На ней удобное милое платьишко — домашнее, неигривое — по колени и по локти. Оно не показывает ничего, но и не надо. Есть такие коленки, которых одних достаточно, чтобы отказаться от всего прочего в мире."

"Я качаю головой и улыбаюсь. Если бы я и тянулся к старику, то только для того, чтобы врезать ему как следует. Но бог — голограмма, по нему не поспать."

Каждый приходит в этот мир по своей надобности и со своим назначением; если он пробует делать вещи, себе не свойственные, из этого не получается ничего путного.

Героям во все времена списывали мелкие злоупотребления вроде грабежей и изнасилований.

Пусть эта бледная стерва скажет ей, что у неё всё будет хорошо. Не знаю, почему это вдруг стало для меня важно; дело не в каком-то вопящем до посинения младенце и точно не в том, чтобы Рокамора смог ей однажды все-таки его заделать. Просто у Аннели всё должно быть так, как нужно ей, - хоть раз. На эту девчонку свалилось слишком много. Если ей так надо уметь беременеть - пусть она может.

"Я навожу луч на фигуру Христа — и не хочу отпускать Его от себя. Протяни мне руку, подтяни меня к себе. Или, хочешь, я протяну Тебе свою — и спускайся оттуда".