60-е. Мир советского человека

Граница между взрослыми и детьми непреодолима. Принципиальная разница заключается в том, что взрослые строят мир детей, как хотят, а сами живут, как получится.

«Человек должен заниматься своим делом, которое знает и любит, – не благодаря, не вопреки, а вне зависимости»

Истинную цензуру представляет не конкретное ведомство, а критерий общественных приличий. Текст зашифровывается не только для того, чтобы обмануть цензуру, но и для того, чтобы не оскорбить читателя чересчур откровенным высказыванием. Рискованный намек (политического, национального, эротического характера) втягивает читателя и автора в художественное поле иносказания.

«Предчувствие похмелья портит пьянку»

«Искусство – это путь к алгоритму вселенной»

Сказки не для того, чтобы в них верили. В сказке нельзя жить, но она может менять жизнь.

История, конечно, не измеряется днями, но она немыслима без каких-то судьбоносных календарных границ. Только в отчетливых хронологических рамках, становящихся потом днями национальных праздников или днями национального позора, история оказывается доступной наблюдению в качестве отдельных эпох.

Представление о циклическом развитии истории вызывает досаду и приносит облегчение. Мысль о том, что всё уже было, одновременно унижает и возвышает. С одной стороны, идея повторяемости лишат нас уникальности. С другой - цикличность напоминает о причастности к вечным основам бытия.

Барды – поэты, композиторы, музыканты и певцы в одном лице – пели приблизительно то же самое, что комсомольцы, но их песни были искренни, неформально лиричны и отчаянно прославляли свободу.

Цинизм – убежище для бывшего веселого-хорошего человека, так как не требует ничьего соучастия: циник всегда наедине с собой.

Есть великая разница между проповедью и инструкцией. Инструкцию должно выполнять, проповеди достаточно внимать.

Страховое пособие, немногим уступающее зарплате, обещало шесть месяцев безделья. Сладким оно, как мы к тому времени уже твердо усвоили, бывает, если есть дело. Когда не от чего отлынивать, свобода обременительна, день бесконечен, и водка не лезет. Хорошо еще, что рецепт спасения нам был известен – книга.

В массовом сознании Высоцкий воспринимался как реинкарнация Есенина, осложненная в и обогащенная хемингуэевским комплексом настоящего мужчины. Расцвет славы Высоцкого приходится на 70-е годы, но корни этого явления уходят в 60-е, когда обострился конфликт между понятиями «советский» и «русский».

Пьянство – не порок, а способ взаимоотношения с миром, с обществом, с друзьями. Смысл застолья – в творческом горении, которое осеняло дружескую компанию, соблюдающую весь этот ритуал. Здесь рождалась не истина, а взаимопонимание. Искусство пьяного диалога заключалось в осторожном нащупывании совместной мировоззренческой платформы. Пьянка могла удаться только тогда, когда ее участники обнаруживали общий подтекст. Тогда сообща они сооружали из ничего не значащих реплик общее интуитивное родство.

Обмен репликами мгновенно открывал в собеседнике своего или чужого. Правильное отношение к жизни служило паролем, по которому в толпе чужих можно узнать своих.

Строительство утопии – и есть воплощение утопии, так как все, что для этого нужно, – наличие цели и вера.

Из всех советских мифов военный – самый стойкий. Его не смогли разрушить никакие разоблачения. Ни заградотряды, ни диссиденты, ни мародеры не поколебали монумента народного подвига.

Неофициальный авторитет стоит дороже официального, и добиться его гораздо труднее.

российское коллективное сознание основывалось на двух главных символах: войне и храме.