Я боюсь одиноких дней и часов, ничем не заполненных, бесполезных минут, вместе с которыми утекает моя жизнь.

Моя жизнь – это история любви к тебе, my darling. Любить – не значит спать в одной постели; любовь – это нечто большее, и такой любовью я тебя люблю. Ты – моя вечная любовь, даже если я говорю о ней так неуклюже. Стоит мне тебя увидеть, передо мной всё плывёт. Я чувствую себя виноватой и злюсь из-за того, что больше не могу тебя обнять. Отныне мне запрещено тебя обнимать. С моими привилегиями покончено. Теперь я должна стучаться, прежде чем войти в твою дверь. И в твоё сердце.

Мы попадаем в ловушку, думая, что если человек нас любит, то он готов всё нам простить, но это заблуждение. Думать так очень опасно.

Дети всегда остаются детьми. Мы, взрослые, видя, как растут наши дети, стыдимся нежничать с ними по-прежнему, нам кажется, что это их обидит, но мы ошибаемся. Они всё так же нуждаются в нашей ласке, а если не просят нас о ней, то лишь потому, что тоже стесняются.

Я была счастлива без тебя. Я почитала книгу, а потом ты вернулся. В моих снах ты никогда от меня не уходил, Серж.

Смерть – это стена, огромная тёмная стена, дверь в которой исчезает, как только в неё уходит умерший; в этой стене нет окон, нет света, нет надежды на весточку.

Знать бы, как себя вести, чтобы самой себе не портить жизнь.

Если среди ночи тебе станет плохо, придёшь ли ты ко мне под дождём? Я брошусь тебе открывать, чтобы смыть с тебя всю накопленную горечь. Знай, что я всегда приду на твой зов.

Я трогаю свои губы и сама себе задаю вопрос: это улыбка или открытая рана?

Я не люблю красить губы, потому что разрушает трагичность образа типа «я всю ночь не спала, думая о тебе».

Надо пойти прогуляться, попробовать очистить своё сердце от паутины.

Она такая гордая... Она всё всегда держит в себе, никогда ни о чём не говорит, пока её не доведут до кипения, и только тогда она выплёскивает наружу всю горечь обид, которые пожирают её изнутри. До чего же легко причинить боль тому, кто так тебя любит.

Каждую ночь я реву в подушку. Плачу из-за папы, из-за того, что творится в мире, из-за того, что я тоже когда-нибудь уйду и солнце перестанет для меня сиять, а мой свет угаснет...

Сегодня я ненавижу школу. Я чувствую себя опустошенной и мертвой. Я понимаю: если кто-нибудь скажет мне что-нибудь неприятное, или распустит обо мне какую-нибудь глупую сплетню, или просто случится что-нибудь плохое, я закричу.

Я бы назвала сына Иудой, но Серж говорит, что это уже слишком.

Почему мы всегда слишком поздно понимаем, что такое любовь? Почему всё всегда кончается смертью?

Я хочу жить в доме, залитом солнечным светом; хочу, чтобы дети играли в саду; чтобы больше не было никаких запретов; чтобы больше никто не смел мной командовать. Я буду жить одна и говорить вслух всё, что думаю. Мне 33 года. Я имею право жить как хочу, никому не подчиняясь, никого не боясь, ничего не стыдясь.

Что может быть хуже смерти? Смерть – это конец, и никакое время не в силах смягчить боль утраты. И такое происходит всё чаще и чаще. Тебя отрывают от твоих корней. Это нормально. Но, Боже мой, как же это больно.

Я понимаю, что замыкаюсь в себе, становлюсь холодной, заледеневшей изнутри, состоящей из раненого самолюбия и неосуществлённых желаний. Я становлюсь мелодраматичной. Это опасное ощущение, оно питает не поддающиеся контролю чувства и эмоции, и с ним надо покончить.

Мой разум сейчас похож на сорную траву, которая всё собой заполонила, и всё, чего мне хочется, – это от неё избавиться.