Цитаты из книги Комната 15

Некоторые чувства мой отец никогда не умел выражать. И любовь - одно из них.

Жизнь сложная штука. Обманчивая. Я злюсь на то, как все несправедливо, как несправедливо то, что мой собственный рассудок борется со мной. Почему я?

Работая полицейским, одно узнаёшь точно: совесть нечиста у всех.

Не нужно ставить перед собой недостижимые цели; ты просто тянешь свою лямку, а тебя за это пырнут ножом в спину.

Забудьте все то, что вы читали про защиту свидетелей, "безопасные дома" и новые документы; если продажный полицейский захочет вас найти, он вас найдет.

Что такое полицейский без памяти? От этой страшной мысли у меня цепенеют руки.

Ты хочешь ловить преступников? Присмотрись внимательнее к тем, кто заведует больницами и клиниками и не платит ни хрена за тридцатишестичасовые смены.

До тех пор пока человек сам не окажется на скамье подсудимых, ему не осознать, как он на самом деле одинок и беспомощен.

Самое страшное для любого полицейского - это не иметь возможности положиться на тех, с кем вместе работаешь. Не важно, с кем ты имеешь дело - с разъяренной толпой, вооруженной бейсбольными битами, или с молодым парнем с ножом: ты должен знать, кому можно доверять, кто тебя прикроет.

Впоследствии я узнал, что единственный способ избавиться от аромата разложившейся человеческой плоти - это натереться лимонным соком.

Есть на месте убийства что-то странное и застывшее. Кажется, будто ты вышел на сцену до конца пьесы. Остается одинокий актер, ждущий подсказки, которая так и не последует.

Нельзя допускать, чтобы место преступления оказало на меня такое сильное воздействие.

Покупаю два стакана крепкого - это оказывается виски, дешманский и горький - и обвожу взглядом помещение. Наверное, именно так выглядит преисподняя. Полно людей, считающих, что они должны приятно проводить время, и не понимающих, почему это не так.

Неужели я потерял восемнадцать месяцев жизни? Я словно держусь за тонкую ниточку. Если ее выдернуть, весь мой мир развалится. Но я даже не представляю себе, куда меня это заведет.

Я знаю, что порой меня считают холодным профессионалом. Я могу производить на окружающих впечатление человека бесстрастного, даже замкнутого, но таковы требования моего ремесла.

Предсказуемость службы одновременно утешала и пугала меня. С одной стороны, она успокаивала: сезонные изменения, одежда, запах благовоний, пыли и мастики от скамей. Но был также мрак, прячущийся под каждым сиденьем. Потому что здесь все было связано со смертью, Страшным судом и истиной. Сейчас я вспоминаю, как отец сидел со мной во время воскресного причастия, уставившись в темноту за алтарем так, словно заглядывал в собственную могилу. Вспоминаю страх у него на лице.

«Амнезия является разновидностью диссоциативого расстройства, — раздраженно говорит Натан. - Что бы это ни было, работа потребуется большая. Для вас, как и для меня. Несколько приемов, только чтобы добраться до глубинных причин всего этого». Я пытаюсь объяснить ему, что мне не нужно рассказывать десять лет про то, как я ненавидел свою мать или так и не смог пережить смерть ручного хомячка, но он, похоже, не понимает весь ужас ситуации.

Всевышний отвел этот день на отдых и молитвы... Я проникаюсь завистью к ортодоксальным иудеям и адвентистам Седьмого дня за их веру в особый день. Это как Рождество, но только на каждой неделе. Наверное, должно быть что-то убаюкивающее в закрытых магазинах, поставленных на прикол машинах. В сознании того, что где-то есть кто-то, кто по-прежнему выкраивает время на то, чтобы не делать деньги.

Опустив стекло, я откидываюсь назад и перебираю, что еще помню. Это словно дневник с вырванными страницами или рана, которая то заживает, то снова открывается.

Стоун отпивает воды из стакана и, оттолкнувшись от стола, медленно поднимается на ноги. Это выпускник частной школы, с взъерошенными волосами и лондонским акцентом, говорящий по-английски так, словно он выучил язык по слегка устаревшему словарю штампов; его любимые выражения – «недалеко от истины», «поддадим газу» и «если хорошенько поднапрячься».