Возвращение "Пионера"

Алексей Афанасьевич Кукарев придумал новый способ полетов в космос двенадцать лет назад. Способ позволял практически мгновенно перемещаться по Солнечной системе, выходить за ее пределы, достигать других звездных систем и даже других галактик, игнорируя скорость света и другие фундаментальные условия и ограничения, предусмотренные традиционной физикой. Кукарев опирался на современную физику, которая уже тогда, в начале семидесятых, нащупывала так называемую теорию складок – или струн, – дающую непротиворечивые ответы на большинство вопросов мироздания. К концу семидесятых, когда советские ученые математически обосновали существование космических струн, инженер НПО «Энергия» Кукарев уже разработал детальный проект дальнего полета, использующий эффект этих струн, а также необходимый для этого космический корабль.

– Школьные учебники до сих пор учат вас традиционной физике Ньютона с небольшим вкраплением Эйнштейна, – начал Обухов и замолчал, потому что мы переглянулись и засмеялись.

– Мы шестой закончили, у нас физика только год была, – пояснила Инна. – У нас там не Эйнштейн и не космос, а цена деления, сила трения и золотое правило механики. А Олег вообще не изучал еще.

Какой я им командир? Я им товарищ и, надеюсь, друг. Они, правда, больше меня обрадовались – а Олег беззвучно продекламировал любимое: «Хорошо, что наш Гагарин не еврей и не татарин».

Первый татарин в космосе – и сразу командир и вообще спаситель. За меня весь народ, сказал майор Пронин, а за меня вся техника, сказал агент Ноль-Ноль-Семь и дернул ручку унитаза. Долго в канализации раздавалось пение «Интернационала».

Отдельный прикол со сроками. Есть сказка «Калиф на час», а моему командирству и часа не обломилось. Расчетное время полета – двенадцать минут, меньше, чем осталось до старта в дурацкой песенке про космонавтов. Двенадцатиминутный командир, он же тринадцатилетний капитан. Рыдай в бороду, Жюль Верн.

Никто нас не ждал, не ценил и не собирался искать.

Не было никакой оккупации, нападения Америки и бомбежки космодрома. И выплеска из Галлеевой комы не было. То ли мы с кометой справились, то ли она и не собиралась выбрасывать вечное ядовитое облако в нашу орбиту – в любом случае Земля обошлась без космического влияния, сломав и опустошив все, что для нас было важным, и надев маски на тех, кого мы вроде бы уже спасли.

Они – или мы, или наши родители, братья и племянники, короче говоря наши, – сами всё разгромили. И программу, и память. И страну. И мир.

– И мороженое по десять копеек, – подсказал Денис, подливая нам чай.

– По десять фиговое, молочное, пломбир вкуснее, – возразил я.

– Теперь давай про Сталина, – предложил Денис.

Мы переглянулись.

– А при чем тут Сталин?

– Ну как же. Мороженое, натуральные продукты, бесплатные путевки, квартиры и великий Сталин. Ни один срач про совок без этого не обходится.

Слова «срач» и «совок» мне не слишком понравились, хотя я, может, и неправильно их понял. Но переспрашивать не стал – сильнее удивился другому.

– Великий Сталин, – пробормотал я. – Дурдом на выезде. Кто его помнил, кроме анекдотов про грузинского гаишника. Они бы еще этих, Ворошилова или Фрунзе вспомнили. Или там, я не знаю, Петра Первого.

– Да, к этому и свелся наш прогресс, – согласился Антон. – Компьютерная графика и ботокс.
– А космос как же? – спросил Олег.
– А никак. Космос теперь игрушка для американцев и китайцев. А наш космос – вот.
Он качнул телефоном.
– Тоже китайский или американский. Ну еще памятник Гагарину могут открыть и написать: «Юра, прости, мы всё просрали». Это мем такой, ну, шутка.
– Офигеть какая смешная.
– Угу. Зато памятников Гагарину много и с каждым годом все больше. У нас же теперь официально считается, что все главное – в прошлом. Победа и космос – самое главное. Настоящее – так, ерунда, живем, чтобы помнить, исключительно. А будущего нет.
– Получается, мы главные, – сказал Олег.

Елки зеленые, палки каленые, подумал Антон, даже не удивившись, что вспомнил вдруг вторую часть поговорки, которую не слышал лет сорок. Олег же ничего не смотрел. Ничего не слышал. Ничего не знает. Он не смотрел «Назад в будущее», «Звездные войны» – настоящие, а не те, против которых надо было выступать на уроках мира, – «Крестного отца», «Полицейскую академию», «Горячую жевательную резинку», «Пилу» и «Мстителей», «Тома и Джерри» и фильмы с Джеки Чаном, «Игру престолов», «Санта-Барбару» и «Просто Марию», вообще ни одного сериала и мыльной оперы. Он не играл ни в одну видеоигру, ни на компьютере, ни на плойке, ни на «Денди», – ни в «Доту», ни в «Ассасин крид», ни в танчики, ни в «Принца Персии», «Вольфштайн» или «Диггера» с «Арканоидом». Он не слышал «Нирвану», «Рэдиохед», Адель, «Эйс оф бейз», «Ласковый май», Земфиру, «Комбинацию», «Аквариум», Летова и даже Цоя – и «Битлз» с «Роллинг Стоунз», скорее всего, тоже не слышал, разве что в фортепианных переделках для «Утренней почты». Он не видел видеокассет, дискет и дивиди. Он не пробовал «Инвайт-плюс», «Доктор Пеппер» и «Доширак», суши и лазанью, «Кэмел» и шмаль – ну это как раз слава богу. Он не знает, что такое водочные очереди и талоны, выдача зарплаты продукцией, бартер, толлинг, мечта о карьере валютной проститутки, спекуляция ваучерами, МММ, Чумак и Кашпировский, закошмаривание бизнеса и братковские аллеи на кладбищах. Он не верит в Бога и не верит, что в него всерьез могут верить люди младше шестидесяти. Для него шестьдесят – это глубокая старость, не потому, что он мелкий, а потому, что в его время, три дня назад, так и было. Он не знает почти ничего про Горбачева, Ельцина и Путина, и даже про Сталина и Хрущева особо не знает, потому что про них начали усердно говорить в перестройку, а к восемьдесят пятому году Сталин был усатый черт из самых скучных эпизодов кино про войну, а про ГУЛАГ, особые тройки, расстрел в Новочеркасске и карательную психиатрию все старательно не помнили. Он не знает про Чернобыль и «Челленджер», про Карабах и Донбасс, про Югославию и Грузию, про Беслан и «Норд-Ост», про 9/11 и 911, про пончики и капучино, про кофеварки и микроволновки, про Таиланд, трансвеститов, ЛГБТ, новую этику, новых русских, «нью балансы», новую экономику, сырьевую иглу, зависимость курса рубля и наполняемости бюджета от цены на нефть, про экономические кризисы и политические протесты, про все разрешенное, все запрещенное и все, что еще будет запрещено.

– Ну арестовали нас – понятно. Но не расстреляли же. Не бьют даже. Надоест – отпустят.

«Сама-то веришь?» – хотел спросить я, но ведь это мне самому пришлось бы утешать, придумывать, что да, непременно отпустят, догонят и еще раз отпустят, и мы такие радостные пойдем себе – а куда, я придумать никак не мог.

Поэтому я принялся без запинки перечислять, что мне не нравится:

– Полиция вместо милиции, оружием трясет, людей бьет – ногами, дубинками, хуже гангстеров. Трое-пятеро на одного безоружного – и гордятся этим, по телику показывают и избитого же в тюрьму и сажают. Ну и вообще – капитализм, богатые и бедные, Америка главная, а мы как эти, третий мир.
– А ты хотел коммунизм, – сказала Инна, явно иронизируя и явно не столько надо мной, сколько над собой.
– Ага. И чтобы все бесплатно и денег не было вообще. И чтобы на Луне уже Космозоо, а на Марсе яблоки. И чтобы двадцатая межзвездная экспедиция по струне к Проксиме Центавра. А они наоборот – как будто специально всё закрыли, запретили и забыли, дебилы.
– Потому что нас не дождались.
– Ну вот дождались. И чё?
– Теперь все восстановят и полетят, – сказала Инна с той же интонацией.
– Ага, два раза. Им этот космос на фиг не нужен, у них доллары, телефоны и шмотки. Даже если нам поверят, тем более проверят, «дипломат» там изучат…
– На Гагарина-то тут прямо молятся. Может, и на нас будут.
– Богу они молятся, – проворчал я. – И этому самому, как его, бизнес-чистогану. Товарно-денежные отношения. Флаги царские, орлы хищные, Союза нет, а молятся Гагарину. Толку-то молиться, если заводы и КБ закрыли, а вместо рабочих и инженеров дебилы с бородами и в наколках, как зэки-геологи, и дуры с губами?

– Ты о чем?
– А, ты же не смотрела. В этой их… Интерсети. Ну и по телику. Неважно. И в намордниках все. И штаны короткие. И музон дебильный.
– Ты как бабушка моя, – сказала Инна.

Я возмутился, задохнулся, усмехнулся и согласился:

– Ну а как еще, если дедушка, считай. Фиг с ней, с музыкой – но ты ж сама видела, что если кто и работает, то в лучшем случае курьером, продавцом или охранником. Не делают, а носят только и сторожат чужое.
– Зато всего полно. А у нас всё делали, а куда ни ткни – дефицит.

Ой да ладно, полно, хотел сказать я, но вспомнил телефоны, вспомнил огромные телевизоры, вспомнил ряды джинсов, которые стоили не две зарплаты, а пять-десять процентов от одной, вспомнил сто сортов колбасы и сыра, вспомнил пиццу, газировку и мороженое и со вздохом согласился, с трудом заглушая писк в желудке:

– Это да. Буржуйствуют и загнивают.
– Кухни удобные и чистые, – мечтательно сказала Инна