Падшие люди

– Должно быть, он тебя очень любил… раз хотел забрать с собой.

Эти слова парили надо мной. Я точно не знала, услышала ли я их во сне или наяву. Скорее всего, фразу прошептала одна из медсестер, думая, что говорит сама с собой. Я вдыхала эти слова. Каждое забивало нос и душило меня, застревало в горле, вызывая кашель, от которого швы натягивались и грозили лопнуть. Меня раздирала ярость. Почему даже женщины воспринимают это кощунство, совершенное якобы моим мужем – его попытку перерезать мне горло, – как выражение любви? Почему нечто столь бестелесное, как мужское эго в его наивысшем проявлении, заслуживает большего сочувствия, чем изувеченное женское тело?

Я всегда думала, что в существе своем я – человек добрый, но, наверно, ни один изувер не считает себя плохим. Наблюдая, как мой врач увечит женщину, которая расчесывала меня и выражала озабоченность по поводу того, что я не имею визиток, я поняла, что доброй быть никак не могу. У меня от природы черная душа, я готова абсолютно на все, лишь бы спасти свою шкуру. Отсиживаться под кроватью, отравить одну старуху, ударить ножом другую и допустить, чтобы их изуродовали после смерти. Я еще не ощущала всей тяжести своих преступлений, но думала о том, когда они придавят меня своим грузом.

– Скажите, в детстве, если вам случалось найти труп животного, разве вы не тыкали в него палкой? – спросил доктор Шивершев, едва я умолкла. Он посмотрел на меня с улыбкой. – Готов поспорить, что тыкали, миссис Ланкастер.

– Да, конечно.

– А теперь ответьте, что побуждало вас тыкать, разглядывать, переворачивать труп, смотреть, что у него внутри?

– Любопытство, интерес, желание понять…

– Вот видите, – перебил он меня. – Вам хотелось понять. А понимание – это знание. А знание, миссис Ланкастер, – это прогресс, хотя поначалу не всегда ясно, зачем оно нам. На первый взгляд кажется, что это абсурдно, аморально, извращение в чистом виде. Трудно вообразить, куда вас заведет любопытство и интерес, но вам все равно хочется узнать, что находится внутри, вы стремитесь понять, получить новую информацию.

– Миссис Ланкастер, ради бога, увольте меня от разглагольствований о христианском долге спасать людей от самих себя. Ваша одержимость – не более чем эгоистичная попытка потешить свое самолюбие при отсутствии настоящей цели.

Его слова меня разозлили. Я резко встала.

– Сэр, ваш покровительственный тон неуместен. Я веду речь не о Боге: Он дал ясно понять, что Ему нет дела до людских страданий. Я говорю о том, чтобы дать женщине шанс спасти саму себя. Вы же сами говорили про несчастных матерей, которые рожают несчастных детей в бедности. Так вот одна из них просит о помощи, готова принять трудное решение, мириться с его последствиями и нести всю полноту ответственности, а это куда больше, чем то, что когда-либо придется сделать отцу ее ребенка. Куда ей идти, этой женщине, доктор Шивершев? В Чесоточный парк? Вы помогли бы ей, если б нашли ее там?

– Преступления чудовищные. Почему дам в особенности экзальтирует эта жуть? Какая-то извращенная романтика.

– По-озво-ольте, доктор Шивершев! Я могу назвать миллион причин нашего интереса к убийствам. Но мужчины, естественно, полагают, что этот интерес может иметь только романтическую природу; и, разумеется, в приложении к ним самим. Ну, конечно, чем нам еще увлекаться? Мы ведь целыми днями грезим о детях и свадебных платьях, а в промежутках пускаем слюни по убийце. Господи боже мой! А любопытство? Стремление выжить? Методы и приемы самозащиты? Или, по-вашему, это все исключительно прерогатива мужчин?

Именно эти тревожные вопросы побудили меня собирать в альбом газетные статьи об убийствах, вести свое собственное расследование. Возможно, пока это пустое занятие, но не исключено, что в какой-то момент оно обретет смысл. Разве не так делаются все научные открытия? Я не сообщила своему врачу, что вняла его совету и веду дневник, однако я еще не закончила свою мысль.

– В юности мы только и слышим: сидите за запертыми дверями, не суйтесь по ночам на улицу. Мы воспитаны на сказках о кровожадных чудовищах, поджидающих нас за каждым поворотом. Однако если женщина осмеливается думать, ищет способы защитить себя, собирая информацию о том самом чудовище, что охотится за ней, общество взирает на нее с омерзением. Какими мужчины хотят видеть женщин, а, доктор? Лично я не знаю.

– У людей, населяющих ту часть Лондона, – заявлял он, – с младенчества развивается склонность к воровству и насилию. Искоренить преступность невозможно. Это все равно что пытаться перевоспитать дворового пса.

Его слушатели согласно закивали.

– Они же как будто совсем другой породы, вы не замечали? Посмотреть на них, так все как один приземистые, с ужасным цветом лица. Чернь есть чернь, что с нее взять, – заметила одна дама, у которой отсутствовал подбородок: нижняя челюсть вяло переходила в шею. За несколько поколений люди благородного происхождения утратили способность складывать скатерти, а если никогда не приходится складывать скатерти, на что тебе подбородок?

Представители обеспеченных слоев о деньгах рассуждали как о некоем ограниченном количестве, будто это пирог. У них на тарелке лежит кусок, но они не хотят с ним расставаться. И подкладывают себе еще: раз одна порция у них есть, значит, они вправе претендовать на второй кусок, на третий. Очень скоро их изначальный пирог увеличивается вдвое – праздничный торт! Какое счастье, что мы британцы! – а остальные тем временем смиренно ждут, когда им положат хотя бы один кусочек.

Мне хотелось вмешаться, довести до их сведения, что представители благородного сословия выше ростом лишь потому, что они лучше питаются, что кожу можно оздоровить с помощью сытной пищи, свежего воздуха и хорошей гигиены. Мне хотелось рассказать им про детей, которые покидают больницу в не столь плачевном состоянии, в каком были доставлены, но они непременно снова заболеют и превратятся в доходяг, потому что их родители слишком бедны, не в состоянии платить за жилье и прилично их кормить. Но я промолчала. Струсила. Сама себе была неприятна. Питая отвращение к пациентам, я, чтобы повысить свой социальный статус, с радостью выскочила замуж за состоятельного человека, а сейчас ханжески негодую на богатых, оскорбленная их убежденностью в том, что высокое положение в обществе предопределено их врожденным превосходством и никак не связано с везением, алчностью и воровством. Возмущаясь про себя, я пила вино, ела «сладкое мясо» в соусе и запеченное филе грудки индейки, которые подавал официант, слушавший этот разговор с опущенными в пол глазами.