Повсякденне життя забирає всі сили. Майбутнє — це захід сонця; минуле — це те, що має лишитись позаду. А якщо воно не лишається, то потрібно його затоптати. Рабське життя, вільне життя — кожен день був випробуванням і судом. Ні на що в цьому світі не можна було розраховувати, бо, навіть якщо ти сам був рішенням, то ти ж був і проблемою.

— Занадто велика? — повторила вона, пригадуючи галявину, де від наказів Бебі Сагз із дерев падали каштани. Любов або є, або її немає. Маленька любов — то взагалі не любов.

Вона ніколи не зможе замкнути це коло, відповісти на всі питання, які можуть постати. Якщо не зрозуміють, вона не зможе пояснити. Бо правда була простою, а не довгим переліком квітастих тканин, дерев, егоїзму, мотузок навколо щиколоток і колодязів.

— Ці білі забрали все, що я мала, про що мріяла, — казала вона. — Обірвали струни мого серця. Немає у світі гіршого нещастя за білих.

И тут она наконец поняла: ее друзья и соседи сердились на нее за то, что она преступила черту – дала слишком много, обидев их своей избыточной щедростью.

Она ни разу не ходила в свою зеленую комнатку с тех пор, как в день карнавала они увидели Возлюбленную сидящей на пне возле крыльца. Она даже не вспоминала о своем тайнике – только сейчас, когда отчаяние охватило ее. Там, в зарослях букса, больше не было тайны; все это теперь в избытке могла ей дать новая подруга, или сестра: бешено бьющееся сердце, мечты, опасность и красоту.

— Знаешь, есть способ поселить во взгляде человека безумие, но есть и способ изгнать его оттуда. Я их оба знаю, но еще не решил, какой из них хуже. – Он сел рядом с ней на ступеньку.

Сэти льстило это неприкрытое, тихое обожание. Подобная привязанность со стороны собственной дочери (если ее вообще можно было ожидать от Денвер) непременно вывела бы ее из себя и страшно огорчила, заставляя думать, что она вырастила типичную маменькину дочку, которая без нее и шагу ступить не может. А обожание этой милой, хотя и очень странной гостьи было ей приятно – как приятно учителю поклонение фанатичного ученика и последователя.

Умно сказано, однако учитель все равно избил Сиксо, чтобы наглядно продемонстрировать всем, кому принадлежит право давать определения вещам и делам – уж во всяком случае, не тем, кто сам подлежит определению.

Любовь или есть, или её нет. Лёгкая любовь- это вообще не любовь.

Ни на что нельзя было рассчитывать в этой мире, где ты сам одновременно и задача, и ключ к ней.

Будь-який білий може лишити тебе твоєї сутності заради будь-чого, що спаде йому на думку. Не лише змусити тебе працювати, вбити або покалічити, а й забруднити тебе. Так забруднити, що ти вже ніколи себе не любитимеш. Так забруднити, що ти забудеш, ким був, і не зможеш згадати.

Небо над ними было точно иная страна. Ранние зимние звёзды, которые стали видны ещё до захода солнца, висели так низко, что казалось, их можно было лизнуть языком.

Никогда со времен их совместной жизни с Халле ни один мужчина не смотрел на неё так не любовно, не страстно, а заинтересованно, словно рассматривая початок кукурузы с точки зрения его качества.

Днём бабушка пахла древесной корой, а ночью —листьями.

Сложи свое оружие. Это не сражение, это побоище.

– Я должна сделать только одно: добраться до постели и лечь. А потом я хочу думать о чем-нибудь совершенно безвредном. Безобидном.
– О чем ты говоришь? В этом мире ничего безвредного и безобидного нет.

«...Человек, черт побери, – не топор безмозглый, которым только и делают, что целый день дрова рубят да щепу колют...»