Уединенное. Апокалипсис нашего времени

Психопат, декадент или просто творческая личность? Кто вы, Василий Розанов?

...но в идеях «чуткости» и «настроения», с ярким сознанием их, с признанием их важности, я писал эту книгу.

Перед нами сборник из двух работ В. Розанова: «Уединенное» и «Апокалипсис нашего времени». Постфактум я узнала, что между ними по степени значимости идут ещё «Опавшие листья». Так что их тоже надо будет потом прочитать.

Первая часть представляет собой некую компиляцию из записок, мыслей... чувств. Как если бы мы все в действительности носили с собой блокнотик (= телефон в новой реальности) и записывали беспокоящие идеи. Со мной такое бывает в автобусе, или в душе, или просто лежишь, а голова всё думает («о чём думает моя голова?»). Если бы я знала, что основные работы Розанова представлены в таком компактном виде, то наверняка прочитала бы их еще во времена учёбы, ведь именно тогда «Уединённое» появилось в моём вишлисте. Небольшие по объему зарисовки, но очень ярко характеризующие личность автора. Он пишет о том, что не мыслит своих достижений без своей семьи, и память о нём неразрывно должна следовать вместе с ними: семейный вопрос впоследствии станет заглавной темой всех его размышлений.

Изъять страсти из семьи, как учила церковь, считает Розанов, − это значит даже не дать ей возникнуть. Страсти − это динамическая и вместе материальное условие семьи, «порох», без которого не бывает выстрела. «Не без улыбки недоумения я читаю иногда, что причина необыкновенно разрушенности семьи в наше время лежит в сильном действии и притом разнузданных страстей». «Если бы не страсти, семья бы успокоилась». Я думаю, «если бы не страсти» − семья скорее не началась бы».

Он рассуждает буквально обо всём, что его окружает. Конечно же он философ. Зачастую его записи настолько бесформенны и непоследовательны, что создаётся полнейшее ощущение хаоса. Розанов много думает о литературе. Из всех современных ему писателей выделяет единственную настоящую звезду − Л. Толстого, в чём-то повторяя его судьбу: несостоявшееся отречение от церкви в виду революции и отмены цензуры.

А эти мысли по поводу творчества… Чисто мы во время написания рецензий:

Первое: как ни сядешь, чтобы написать то-то, − сядешь и напишешь совсем другое. Между «я хочу сесть» и «я сел» − прошла одна минута. Откуда же эти совсем другие мысли на новую тему, чем с какими я ходил по комнате, и даже садился, чтобы их именно записать…

Вторая же часть сборника представлена в виде журнальных статей, которые Розанов продавал по подписке. В этих выпусках он размышляет о Революции 1917 года, сравнивая её с библейским «Апокалипсисом»: конец старого мира, духовный кризис, катастрофа, приведшая к массовой эмиграции.

Россия похожа на ложного генерала, над которым какой-то ложный поп поет панихиду. "На самом же деле это был беглый актер из провинциального театра".

Эта часть для меня менее понятна. Она дальше от быта. Плотно завязана на конкретных исторических событиях. Для дешифровки смыслов нужно, во-первых, освежить в памяти историю падения Российской империи, а, во-вторых, осознавать смыслы «откровения». Что на данном временном отрезке для меня почти невозможно. Зато я могу размышлять об ироничности заголовков, выбранных Розановым для подразделов: «что-то такое случилось», «зачем они звонят?», «опасная категория» и т.д. И о том, что даже пытаясь осмыслить такие масштабные события, автор остаётся просто человеком. Особенно трагично эта линия звучит на смертном одре: просьбы о помощи к М. Горькому. Друг откликнулся, и даже нашёл спонсора. Но деньги уже стали не нужны: Розанов скончался.

Мне кажется, что в своих произведениях В. Розанов не раз подтвердил, что имеет полное право числиться в перечне русских философов. И даже первый биограф его, Э. Голлербах писал: «Никакого «В. В. Розанова» никогда в сущности не было. Был Василий блаженный, Василий безумный, Василий юродивый. В этом смысле и значение в родной литературе». Во время чтения «Апокалипсиса» меня преследовала мысль о том, что Розанов видел далеко за гранью своего времени. И что только сейчас нам начинают открываться смыслы его потрясающей чувствительности этого мира.