Цитаты из книги Endless Love

Зато Роуз оберегала свои политические принципы, словно часовой, вплоть до того, что ее доскональная, по пунктам, самокритика стала ожидаемым событием каждого собрания и едва ли не превратилась в шутку. Роуз признавалась в белом шовинизме и в качестве доказательства приводила случай, когда уступила место в автобусе чернокожей женщине, которая была моложе ее.

Джейд забралась в постель и заметила, что обе подушки на месте. Я видел, что она заметила. Всегда следовал физический отклик на информацию: кивок, моргание, легкое изменение в позе. Но потом я подумал, что она сделала какой-то иной вывод. Она решила, что я оставил подушку, потому что рано или поздно собираюсь оказаться в постели.

«Я купила эту подушку на свои деньги». Джейд едва не плакала, обшаривая дом в одном халате и даже не потрудившись затянуть пояс. Даже тогда я улавливал дразнящую самоуверенность во многих ее поступках, только не придавал значения: я помогал развитию этой черты, стремительно увлекая ее к счастью. Изменив ее положение в семье с двусмысленного на статус джокера.

– Жизненное русло? Это звучит на тебя непохоже.

– Это слова моего полицейского надзирателя. Или матери. Спасибо.

– За что?

– За то, что помнишь, как звучат мои слова, что не забываешь.

– Я учусь в Университете Рузвельта. – (Джейд скорчила гримаску.) – Точнее, почти не учусь. Но я должен быть в списках. Я должен многое делать, чтобы показать, что вернулся в нормальное жизненное русло.

– Нет, – заявила она. – Ты не знаешь, с кем разговариваешь. Ты паришь над землей.

– Я знаю тебя, – возразил я.

Фраза оказалась гораздо весомее, чем я ожидал, словно простое утверждение, содержавшееся в ней, обладало эмоциональным магнетизмом, притягивало все, что было неизвестно, неясно, все, что было не сказано, на что надеялись и одновременно опасались.

– Не говори об этом так, словно это происходит до сих пор. Нет. Все давно прошло.

– Давно прошло. Но сейчас я с тобой, и кажется, что не так уж давно это было. Наверное, я могу забыть обо всем, что было между прошлым и сегодняшним днем.

Джейд покачала головой и опустила глаза. Она нервно теребила лежащие на колене руки.

Мы ничего не могли делать, только быть вместе, и все прочее казалось нереальным.

Я убрал руку с колена Джейд, однако дрожь не прекратилась. Я встал и подошел к окну.

Джейд подняла голову и отстранилась от меня.

– Прости, – произнес я. – Я должен был бы сообразить, что не следует до тебя дотрагиваться.

Я выдержал паузу, чтобы подчеркнуть: я отвечаю не просто из вежливости.

– Да. Мы побыли вместе, и это было именно так, как я и ожидал.

– Мне уже скоро уходить.

Я хотел покачать головой, однако сдержался.

– Приятно побыть с тобой вместе, – сказал я.

– Как ты и ожидал? – В голосе Джейд звучала легкая насмешка, это от смущения.

Я слышал, что рассказывают полиции свидетели, и не мог добавить к их словам ничего существенного. Беспокоиться следовало бы о судьбе водителя такси, однако все подтвердили, что Хью сам выскочил на проезжую часть, и было ясно, что против водителя такси не станут выдвигать обвинение.

Уже через минуту шины автомобилей ехали по крови Хью. День был в разгаре, и времени все подчищать не было.

Ингрид размахивала перед собой длинными руками, рассеянно похлопывая тех, кто не уступал ей дорогу. Она как будто шла по саду, отбиваясь от роя черных мух.

Мы прогуляли школу, чтобы посмотреть «Завтрак у Тиффани» в «Театре Кларка» в центре Чикаго, и когда Одри Хепберн выходила под дождь искать свою кошку, мы с Джейд обливались слезами в пустом кинотеатре, разбазаривая эмоции со щедростью пьяных пиратов, гуляющих в порту с мешком золота.

– Ну, я ее старинный друг. Друг семьи. – Мне казалось одновременно рискованным и жестоким оставлять сообщение. Я не хотел, чтобы, вернувшись домой, Джейд обнаружила бумажку с моим именем, приколотую к доске объявлений. – Я потом с ней свяжусь.

Да, мне были знакомы задушевные посиделки, которые должны иметь место в подобных студенческих коммунах, так же как они имели место в Роквилле, эти разговоры, в которых анекдоты перемежаются горестными излияниями, и я заранее решил, что имя Дэвида Аксельрода должно что-то значить для этого дружелюбного часового у дубовой двери в рай.

– Давно встал? – довольно резко спросила Энн.

Я тут же понял, что если бы обладал хоть какой-то сообразительностью, если бы по-настоящему понимал, как устроен мир, то потрудился бы убраться из дома раньше, чем проснется Энн.

Я не слышал, как встала Энн, не слышал ее шагов, но когда отвернулся от сверкающих окон, она стояла у дивана, одетая в синие джинсы и красную шелковую блузу.