Апология истории продолжается
Ещё не открыв книгу, мы можем получить некоторое представление о её содержимом. На нас смотрит говорящая обложка, символизирующая работу историка. На картине «Странник над морем тумана» Каспара Давида Фридриха путник стоит на возвышенности и созерцает пейзаж, раскинувшийся внизу. Наблюдаемый ландшафт автор сравнивает с прошлым, а мужчину с историком, который пытается разобраться, что же может означать то маленькое пятно вдали. Впечатление картина оставляет противоречивое. Оно включает в себя одновременно чувство собственной власти над пейзажем и абсолютной незначительности по сравнению с ним, отважный дух авантюризма и страх перед бескрайним простором. Где-то между этими полюсами расположилось историческое сознание.
В своём расширенном историческом эссе с лёгким философским оттенком Джон Льюис Гэддис рассматривает такие вопросы, как «что есть история?», «какие методы применяют историки?» и «зачем изучать историю?». Начнём наш небольшой экскурс с того, что история - это то, что реально имело место на том или ином временном отрезке. Как бы ни варьировались предлагаемые интерпретации событий и лиц прошлого, какими бы противоречивыми порой ни казались первоисточники, историю нельзя изменить. Оспаривая этот постулат, мы уверенно дрейфуем в сторону постмодернистской гавани. Там, где всё настолько субъективно и зависит от личного восприятия, что перестаёт существовать в реальности. Идея об относительности сущего переходит границу, за которой раскинулся мир победившего абсурда. Вы едете по дороге, на которой внезапно вырисовывается высокий холм. Философ Жак Деррида сказал бы, что холм - это плод вашего воображения. Вы можете поверить в него, а можете проигнорировать. Всё в ваших руках. Вооружившись такой логикой и не желая тратить время на объезд, вы не сбавляете скорость и, как следствие, на полном ходу въезжаете в холм.
Этот холм можно уподобить истории. События прошлого существуют, независимо от нашего восприятия, и не меняются под влиянием того, что кто-то пытается обратить их себе на пользу в настоящем. В противном случае мы рискуем попасть в зону опасного релятивизма, где всё правда и неправда, любые исторические трактовки весят одинаково. Историк Э.Х. Карр писал «от того, что гора принимает разные формы в зависимости от угла зрения, она не теряет своей объективно существующей формы и не принимает сразу множество форм». Если же видеть историю через линзы постмодернизма, то едва ли возможно считать её наукой. Автор, с его стороны, показывает, что история - это важная область исследования, которая обращается к научным и более совершенным методам исследования, чем социальные науки. Последним вообще достаётся. Гэддис критикует представителей социальных наук за их тягу к упрощению и желанию найти простую причину (независимую переменную) для сложных явлений (с множеством взаимозависимых переменных). Порой казалось, что этой критике уделено непропорционально много внимания. У тех, кто читал Нассим Талеб - Черный лебедь. Под знаком непредсказуемости (сборник) , может даже возникнуть дежавю. Уважение у автора, предсказуемо, вызывают точные науки, где можно проверять гипотезы лабораторными экспериментами. Парадоксально, но история, в которой такая роскошь невозможна по определению, оказывается в чём-то ближе к этим наукам, чем к области социальных знаний.
История населена процессами, которые генерируют множественные структуры. Часть структур сохраняется, что позволяет исследователю выводить исторические факты. Необязательно, да и невозможно, согласие ученых относительно всех фактологических деталей, но важен консенсус. Сохранившиеся структуры представлены самым широким спектром. К ним относятся кости, инструменты и оружие, великие идеи и произведения искусства, архивные документы самого разного характера и т.д. Структуры и процессы, которые их породили, формируют механизм работы исторической науки. Благодаря таким реликтам мы узнаём о процессах в истории. Если у нас нет под рукой работающей машины времени, то их изучение остаётся единственным способом частично приобщиться к опытам давних времён. Но для чего нам вообще знать обо всех этих процессах, имевших место столетия и тысячелетия назад? Для автора ответ очевиден. Разве можно осознать себя без воспоминаний о том, что с нами происходило в прошлом? Тот факт, что эти воспоминания всегда субъективны, часто ненадёжны и подвержены аберрациям памяти, не отменяет того, что они нужны. Похожий принцип работает и с историей человечества. Без знания о прошлом, пусть и далёким от совершенства, нельзя составить представление о настоящем. При этом автор вовсе не намекает на, что история повторяется. Нет, процессы многосложны, мотивы действующих лиц слишком замысловаты и неоднозначны. За одним событием, как правило, стоит цепочка причин. Достаточно извлечь из неё только одно звено, чтобы получить иной результат.
Говорит автор и о том, что не стоит полностью нивелировать роль личности. Он полемизирует со своими коллегами о допустимости для историка давать моральные характеристики. В то время как в большинстве случаев эпоха навязывает свою мораль отдельным людям, встречаются редкие исключения, когда личность оставляет свой отпечаток (к сожалению, часто негативный) на эпохе. Без Наполеона, Гитлера, Сталина, Мао Цзэдуна история не пошла бы по качественно другой колее, но количество жертв могло быть другим.
Книга наполнена метафорами. Порой кажется, что автор перегибает палку, хотя метафоры эффектные. У историков, представьте себе, немало общего с портными, картографами, палеонтологами, геологами и даже, о Боги, специалистами по фрактальной геометрии. Одна из цепких аналогий связана с картографией. Вряд ли кому-то нужна карта, которая бы с точностью, один в один, воспроизводила реальность. Нужно некое представление, приблизительное отображение реальности - то, что автор называет «representation». Репрезентации пластичны и меняются в зависимости от заявленных целей. К примеру, мировая карта не поможет вам найти дорогу в незнакомом городе. Между репрезентацией и реальностью, которую она призвана изображать, всегда остаётся определённый зазор. Другая запоминающаяся аналогия касается палеонтологии. Модель динозавра, созданная учёным для университетского музея, не подойдёт для детского сада. Работа биографа в некоторых аспектах напоминает труд палеонтолога. Он реконструирует плоть на основе доступных ему окаменелостей. Репрезентациями историка, как правило, являются нарративы. Существует несколько определений исторического нарратива. Наиболее общее:
Нарратив описывает движение сквозь время и моделирует то, что происходило в прошлом. Чем более длинный временной отрезок он покрывает, тем меньше деталей может охватить.
Приведённые аналогии во многом попадают в цель, но не могу удержаться от маленькой ремарки. В отличие от палеонтолога, взгляд историка обычно, в большей или меньшей степени, окрашен его личными пристрастиями. Иногда он даже не знает, что легло в их основу. Увиденный в детстве фильм, прочитанный (псевдо)исторический роман, экспонат в музее... Вероятность отыскать беспристрастного историка тождественна шансу выиграть кругленькую сумму в лотерее. При этом сложно представить палеонтолога, влюблённого, скажем, в амаргазавра или имеющего зуб на австрораптора.
Тот факт, что исследователь - тоже человек со своим мировоззрением и жизненным опытом, отчасти обусловливает наличие разнообразных оптик. Историю сегодня измеряют на основе показателей, которыми долго пренебрегали. Среди них роль женщин и меньшинств, сексуальные идентичности и их эволюция, болезни и культура. Приоритеты в расстановке движущих сил в истории постоянно подвергаются переосмыслению. Современные авторы, к примеру, склонны делать акцент на важности религии, тогда как ещё примерно лет 30-40 назад просматривалась тенденция считать этот фактор скорее прикрытием истинных интересов - будь то обретение власти или обогащение. Нарративы меняются, традиционные исторические представления, закрепившиеся в коллективном бессознательном, могут оспариваться и нюансироваться. Полифония позволяет услышать забытые голоса отдельных личностей, социальных слоёв и этнических групп. Она дарит читателю с критическим мышлением возможность обогатить своё представление как о прошлом, так и о настоящем. У этой многоголосицы, однако, есть лимиты, диктуемые этикой. Внутренние моральные ограничения не позволят исследователю зайти слишком далеко в своих трактовках и оценочных характеристиках. Повторюсь, само прошлое, разные грани которого описывают постоянно обновляемые репрезентации, не становится изменчивым на манер бога Протея. Одна из задач историка - проверять, насколько близко репрезентации подходят к прошедшей реальности, корректировать недочёты и осуществлять «подгонку». Работа, которая чем-то напоминает деятельность портного.
So how do we bridge this gap between what we know and what we can only argue about? We do it, I think, by coming back to the idea of “fitting” representation to reality. The judgments any historian applies to the past can’t help but reflect the present the historian inhabits. These will surely shift, as present concerns do. History is constantly being remeasured in terms of previously neglected metrics: recent examples include the role of women, minorities, discourse, sexuality, disease, and culture. All of these carry moral implications, and they by no means exhaust the list. But the history these representations represent has not changed. It’s back there in the past, just as solidly as that still imprecisely measured coastline. It’s this reality that keeps our representations from flying off into fantasy.
Странник над морем тумана, 1818 г.
Кто-то может обратить внимание на экстравагантность некоторых сравнений, к которым автор периодически обращается. Думаю, это объяснимо. Сегодня пишущим людям часто приходится изобретать велосипед, чтобы отличиться от своих бесчисленных предшественников. Как следствие, множить сущности. Оккам с его бритвой не одобрил бы. Но в его время дела обстояли проще. Конкуренция растёт и стимулирует поиски новых форм выражения. К примеру, говоря о работе биографа, можно написать, что он старается выделить те элементы в исследуемой им личности, которые относительно устойчиво повторяются на протяжении большей части жизни этой личности. Т.е. характеристики, которые практически не меняются в зависимости от возраста взрослого индивидуума. К примеру, вспыльчивость, склонность к жестокости или уклонение от ответственности могут проявляться и в 25, и в 45, и в 75 лет. Историческое лицо - объект исследования биографа - может проявлять эти качества как на микро-уровне (в быту), так и на макро-уровне (при принятии решений государственного масштаба). Теперь сформулируем эту мысль иначе - лаконично и изящно. Помните я говорила про фрактальную геометрию? Так вот, в жизнеописаниях наблюдается самоподобие, или независимость от масштаба. Черты личности сохраняются не только через время и пространство, но и относительно масштаба. Иными словами, поведенческие паттерны повторяются в первостепенных вопросах, незначительных ситуациях и в том, что лежит между ними.
Несмотря на достаточно оригинальную подачу с яркими метафорами и некоторые авторские новаторства, книга озвучивает известные идеи. Любители исторического жанра, вероятно, знакомы со многими из них. Однако бегло пройтись по ним и вспомнить о важности истории может быть полезно. В пользу книги говорит и то, что мне хотелось делать в ней пометки. В заключение скажу, что чтение эссе Гэддиса можно при желании заменить «Апологией истории» Марка Блока, которого автор не раз упоминает. В обеих работах немало перекликающихся мыслей. Но, естественно, в данной книге описываются исторические тенденции, которые Блок не мог в своё время изучать.
116 понравилось
