Цитаты из книги Морфий

«...они не дадут мне шприца... Они не дадут... Они хотят, чтобы я страдал... Я не могу больше... Сейчас ночь. Я... им все объясню... Сейчас ночь... Я...» (Последние строки дневника, обрывающиеся на полуслове, показывают полный распад сознания и агонию героя).

«Я погиб. Черный и липкий демон овладел мною. Я его раб. Я в когтях у того, кого называют Morphium». «Я не врач уже. Нет. Я пациент. Я тяжелый, дрянной, отвратительный пациент. Я больная, растерзанная собака».

«Я опустился, оброс волосами... Я стал неряшлив. Это ужасно, потому что я всегда отличался аккуратностью, даже щегольством». «Я встаю, и первая моя мысль... не о том, какое сегодня число, какая погода, здоров ли я, нет. Первая мысль, пронизывающая всю мою голову, как игла: морфий».

«Признаюсь откровенно: я человек слабый. Слабый и беспечный. Мне следовало бы остановиться. Но я не остановился. На другой день я впрыснул себе не сантиграмм, а два... И, признаюсь, не потому, что два были необходимы, а из любопытства. Что будет? Будет очень хорошо. И действительно, было очень хорошо».

«Семь минут прошло с тех пор, как я впрыснул себе под кожу один сантиграмм раствора морфия и сейчас испытываю облегчение. Острая, пронизывающая боль, которая десять дней мучила меня, прошла. Она не прошла постепенно, а исчезла мгновенно... Я стал свободен и легок. Туман, застилавший мой мозг, ушел... Мыслительные способности обострились и возбудились».

Давно уже отмечено умными людьми, что счастье — как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы, — как вспомнишь о счастье, о, как вспомнишь!

Многие беды Булгакова происходили от чрезвычайно простой вещи: он всегда правильно оценивал происходящее. А такие люди в России обречены на неизбежные страдания.

Было бы очень хорошо, если б врач имел возможность на себе проверить многие лекарства. Совсем иное у него было бы понимание их действия.

Я обернулся и увидел бесшумную, круглолицую бабку в платке. «Хорошо было бы, если б бабок этих вообше на свете не было», — подумал я в тоскливом предчувствии опасности и сказал: — Ты, бабка, замолчи, мешаешь — Матери же повторил: — О чем ты думала? Пять дней? А?

Часы составляются из минут, а минуты в таких случаях летят бешено.

Смерть от жажды райская, блаженная смерть по сравнению с жаждой морфия. Так заживо погребенный, вероятно, ловит последние ничтожные пузырьки воздуха в гробу и раздирает кожу на груди ногтями. Так еретик на костре стонет и шевелится, когда первые языки пламени лижут его ноги...
Смерть — сухая, медленная смерть...
Вот что кроется под этими профессорскими словами «тоскливое состояние».

Неба нет. Вместо него висит огромная портянка.

С Черного моря, проездом в Петербург. Где-то на севере был такой город. Существует ли теперь? Писатель смеется; уверяет, что существует. Но ехать до него долго: три года в теплушке.

Только через страдание приходит истина... Это верно, будьте покойны! Но за знание истины ни денег не платят, ни пайка не дают. Печально, но факт.

Я в монастырь уйду. Непременно! В глушь, в скит. Лес стеной, птичий гомон, нет людей... Мне надоела эта идиотская война! Я бегу в Париж, там напишу роман, а потом в скит.

К 12 ч дня такого-то числа лозунги представить было невозможно по той причине, что бумага пришла к 1 ч 26 мин этого самого такого-то числа.

— Вот что, дядя,— заговорил я, чувствуя, что у меня стынут зубы,— унынию тут предаваться нельзя, а то мы действительно пропадем к чертям.

"Назвался груздем, полезай в кузов."