Наклоняюсь, прижимаюсь к нему грудью и шепчу на ухо:
– Не хочу, чтобы ты туда шел. Он будет не один.
– А тебе какая разница? – спокойно отвечает Мейсен. – Ты ведь все еще собираешься на выпускной с этим шовинистским отродьем?
– А разве меня пригласил кто-то еще?
– А если пригласит, согласишься?
Я касаюсь носом его уха.
– Пригласи и узнаешь.

Хоть раз сказать ему правду? Что ему сказать? Что он хочет услышать? Что это больно? Что мне понравилось с ним целоваться, когда мы в прошлый раз здесь оказались, да и потом – тоже? Что я не хочу, чтобы к нему прикасался кто-то еще? Да пошел он. Ничего я ему не скажу.

Те немногие минуты, что мы провели вместе: в машине, в кабинете физики, в библиотеке – чем-то похожи на Мишины письма. Я их с нетерпением жду.

Я смотрю ему в глаза и читаю в них мольбу. Даже не мольбу, а жгучую необходимость. Он так отчаянно хочет услышать, как я это произношу.
И в этот самый момент понимаю, что хочу быть единственной девушкой, на которую он когда-либо так смотрел.
– Ты не скучная, – мягко говорит он. – И не обычная, и не заносчивая. Ты меня иногда бесишь, но в то же время восхищаешь. Только ты.

Фальшивые друзья, назойливая мама, тревога из-за того, что общество тебя не принимает, как и у большинства ребят, отчаянные попытки вписаться… Я помогал ей удержаться на ногах.

Я крепко ее обнимаю и впервые чувствую, какая она маленькая в моих руках. Мне всегда казалось, она высокая. Может, потому, что она никогда не отступает, а самомнение у нее выше Эйфелевой башни.

Уехать и сохранить друга или остаться и потерять ее навсегда.

Забавно. Райен Треверроу, идеальная девочка, королева школы, вламывается в нее по ночам, нарушая явно не один закон, и пешет анонимные послания, выставляя напоказ грязные секреты учеников прямо под носом у администрации.
Великолепно.

Поворачиваюсь к Райен, опускаю глаза и замираю. Ее руки чем-то перепачканы.
Поднимаю на нее глаза и снова опускаю, потом беру ее руку и переворачиваю.
Синяя краска.
Синяя краска… из баллончика.
Я рассматриваю пятна у нее на пальцах и ладони, и вдруг до меня доходит.
Твою мать.
Снова поднимаю взгляд и пристально смотрю ей в глаза. Так-так…
– Ты только что стала интересовать меня гораздо больше.

Это прекрасный дом, но с Мишей он не имеет ничего общего. Миша, которого дважды пытались исключить за драки, который играет на гитаре, считает, что вяленая говядина и энергетический напиток «монстер» представляют собой здоровый завтрак, и живет в доме, выглядящем так, будто там есть дворецкий.

– В следующий раз, если он опять попробует поднять на меня руку, я его прикончу, – предупреждает он, и его губы искривляются в улыбке. – А потом заберу себе его партнершу на выпускной бал.

– Знаешь… а мне правда нравится твоя комната, – озвучивает он свои мысли. – Может быть, если бы в школе ты была такой же, как дома, люди меньше обсуждали бы тебя за твоей спиной.

Стыд никуда не делся. Но это как наблюдать за муравьями с самолета. Я в облаках, чересчур высоко, чтобы меня волновало то, что происходит на земле

– Потому что… – шепчет она, избегая моего взгляда. – Потому что мы все желаем лучшего людям, которых… – она очень часто дышит и шепчет едва слышно, – любим.

Нет ничего проще, чем попросить прощения. А искупить вину можно позором.

Если мы кому-то не нужны, нам и самим стоит перестать в них нуждаться. Я часто повторял это самому себе и теперь в это верю

Ты можешь говорить все что угодно, – возражаю я. – Это не сделает твои слова правдой.

Ты до сих пор не поняла? Не надо бояться, не надо стесняться. Никто не проживет твою жизнь лучше, чем ты сама. Тебя нельзя заменить.

Ты можешь говорить все что угодно. Это не сделает твои слова правдой

I know him very little, but after every encounter, I feel like I know him less.